оранжевая революция

Рега

2. Бет.

“Ничего себе бабуля” - подумал Геда, быстро набирая  адрес “маскирут Сан’едрин”* на экране. “Мири? Мне нужен срочно коридор от Ватикана до Тель-Авива! Отставь кофе и сделай!” Лицо девушки вытянулось в удивлении: шеф не мог видеть на экране стакан в ее руке.

    - Гедалья, ты как всегда интуитивен! - фраза выскочила у девушки непроизвольно.

- Мири, чтобы представить секретаршу в Иерусалиме с кофе - не нужна интуиция!

    “Когда я сменю эту Мири?” - подумал Геда и тут же взял себя в руки, улыбнулся - коридор уже есть. Работала она быстро, а болтливость исчезнет после свадьбы. Только что сделала помолвку, так что недолго ждать осталось. Геда привык, что секретарши у него долго не задерживались, но новых у него не было. Двора, Менуха,  и вот молоденькая Мири. Двора ушла восемь месяцев назад , а Менуха полгода назад в родовой отпуск, почти одновременно, и пришлось взять третью. Скоро и она станет рожать, Беизрат-А-Шем,  но тогда выйдет Двора.

Барух-а-Шем - Благословенно Его Имя. Слава Б-гу –  о событиях прошедших. 

маскирут Синедрин – секритариат Сан’недрина.

Беизрат-А-Шем - С помощью Его Имени С Б-жьей помощью – о будущих событиях.



Учитель давно предлагал подходящего парня, но увольнять Гедалья не любил, да и опыт у его секретарш был колоссальный. Иногда достаточно было одного слова, из сложившегося между ними жаргона, чтобы все было понято и сделано на самом высшем уровне, и при этом никто посторонний не понимал, что  сказано.

          “Крылья” - была его слабость. Вот и это, новенькое с иголочки, для покупки которого ему пришлось добавить из своего кармана,  пригодилось. Учитель не согласился, на самое  скоростное, как Геда его не уговаривал, как не объяснял, что бывают случаи, когда особые поручения Санедрина требуют скоростных перемещений.

Вот он - случай. За четверть часа, включая взлет и посадку, пересечь Средиземное море.  

  Он не ожидал такой прыти от столетней женщины. Хотя, Учителю было не намного меньше, но иудейские мудрецы всегда отличались долголетием, а особенно живущие в современной Иудее. Чистый воздух, здоровая, кошерная пища, медитации, сделали среднюю продолжительность жизни мужчин - 88 лет. А Учитель еще и силен физически - делает упражнения, йоги позавидуют! Двадцать лет назад, когда его Сара приобщилась к предкам, он женился на Лее, поразив весь Сан’едрин. Лея была на 20 лет моложе его старшей дочери, и ровесница внучки.

Авторитет Учителя заглушил все сплетни, а когда Лея стала рожать - вообще все утихло. “Ла бриют!”*.

   Геда  часто встречал Лею в первые дни после “микве” *и видел  неподдельную счастливую улыбку довольной мужем и жизнью женщины.

  Коридор сделали на дипломатической высоте, и можно дать Мири вести, а самому обдумать детали. Музей в Ватикане практически ничего не дал. За все две тысячи лет Менору*  из Второго Храма не видел никто. Информация держится в таком  секрете, что когда Глава Сан’едрина заговорил с Папой Пием Пятым (ППП - в просторечии) о ее передаче Иудее, того хватил удар.

Это и стало окончательным подтверждением того, что её не переплавили, а хранят.   Иудея тогда предложила в три раза больше золота, чем в этом двух метровом светильнике, но Ватикан упирался, понимая, что для иудеев это не просто золото - это духовный аспект, не поддающийся никакому материальному исчислению, за который можно получить от богатейшей, благословенной Всевышним Иудеи, все что пожелаешь. С этой Менорой связано Чудо Хануки*, когда масло в светильнике не иссякало. С Менорой связана История Народа Авраама, Ицхака и Яаакова-Израиля.  Когда Великий Коэн заходил в Храм…. 

Ла бриют – на здоровье. 

Микве - ритуальный бассейн, с чистой, проточной водой. Женщины после цикла проходят в нем ритуальное очищение, после чего она становится доступной мужу.

Менора - семисвечник.

Ханука – зимний праздник, связанным с чудом, произошедшим в восстание Маккавеев, когда ритуальное масло горело до приготовления нового.

В течение недели зажигается по одной дополнительной свече в день.


 “Гедалья, возьми управление на минутку, мне надо отлучиться, пипи - голос Мири в шлеме прервал его размышления о возвышенном и вернул к простому и земному

“Пять минут полета, а я еще ничего не обмозговал!”

      Медина Исраэль, о которой Геда слышал дома в детстве, ровесница “Мединат Исраэль”*, ожидает его через  10 минут. Его расчет на то, что она клюнет на Антона, себя полностью оправдал. Когда он сказал Учителю, что летит на встречу, тот уважительно крякнул:

- Валла!”*, как тебе удалось? Она же несколько лет, как я слышал, никого не принимает?

- Клюнула на имя Антона, З"Л

- Удачи! ..

- …ведь на "Титанике все были здоровы и богаты! – закончил фразу учителя Геда. 

     Антон Нотна, он же Серебренко, он же АН, последнее - его форумный ник, давно пребывал в сонме предков, или “Кнесет Исраэль”*. Но и сейчас он помогал Геде, да там, где никто не мог ему помочь, даже  Учитель, знающий глубинные тайны физики и Кабалы.  За последние десять лет никто не смог попасть на аудиенцию к МИ, как звали ее на единственном, закрытом для посторонних форуме, где она прикрывалась “живой аватарой” Ди, принцессы Дианы, и вот скоро он, Гедалья Хеврони, девиртуализируется в ее загадочной квартире, в центре Старого Тель-Авива, где отшельница проживает последние 96 лет, и где когда-то жил чуть меньше года Антон.

    По роду службы Гедалье Хеврони приходилось встречаться со многими, очень важными персонами, но иудейское “Куло басар ве дам”*, впитанное с детства, оберегало его от волнения перед смертными. Волновался он только в Йом-Кипур, представая на суд перед Тем, кто Справедлив и Милосерден, Благословен Он.

  Сейчас, заглядывая в себя, он обнаружил волнение, похожее на то, испытанное им в детстве на соревнованиях в Олимпийском тире в Герцлии, когда его бабушка Ира, приехавшая в гости из Сибири, сидела на трибуне, и рука тряслась, как у старого алкоголика, от провокации судьи.Выстрел был провальным, но он собрался и все 6 оставшихся попал более десятки, выиграв чемпионат с рекордом 99,9.

Антон и мама никогда не мешали ему, а вот с Ихочкой, (так выговаривал тогда младший брат), разволновался.

      “Гедалья! Я готова!” - это Мири. “Ах как вовремя, девочка моя!” Он расслабил мышцы, и посмотрел на время. Две минуты? Бог ты мой, вот оно - знаменитое Великовское пространство-время*. И миг и вечность за две минуты.

     Но дело требует спокойствия исполнителя. Итак, МИ!

Он имел доступ на тот форум. Вот все ее посты за двадцать лет участия, начиная с первого, нафаршированного ругательствами по поводу регистрации - “шит-на-шите”.

Телефаксов (в быту телексов) не много. В основном письменные и устные. Красивый иврит и английский, только вот в иврите много латинских слов.

Валла (араб) - в иврите – Ух ты!

Кнесет Исраэль - в Талмуде так называют весь Народ Израиля, от Синайского откровения и до прихода Машиаха. Это духовное  единство всех еврейских душ.

Куло басар ве дам  - всего то мясо и кровь. Прах земной.

Йом-Кипур – Судный День. У евреев, в этот день душа проходит суд, и получает приговор на следующий год. Строгий пост в этот день.


Эта болезнь в Иудее, где к Святому языку с детства, с начальной школы Талмуд Тора, прививается подобающее уважение, давно излечена, но живущие в Израиле или пользуются английским, или этой смесью латинского и иврита, где надо ломать язык о длиннющие слова.

        Антон рассказывал Геде, что   когда он познакомился с МИ, она специально для него искала латинские слова, перемешивая с  простейшим ивритом, и только так они могли общаться, оле хадаш* и доктор филологии.

     Чем больше он узнавал о ней, тем сильнее было ощущение сходства, глубинной тождественности между историей жизни Медины Исраэль и Мединат Исраэль*.

   Рожденная от переживших Катастрофу, детство в страшной отраве, в социалистическом вранье, внесенном в эту Святую Землю задолго до ее рождения, и проникающем во все, что росло потом. Как если бы посадили дерево “авокадо”, но оно мутировало от яда, проникшего в каждую его клеточку из почвы, и в жирных и мясистых плодах не стало косточек. Очень вкусные плоды, весь плод - сплошная мякоть, но вот незадача - новых деревьев не будет. Так и полный отрыв от традиции и истоков, резкий поворот в сторону социалистических    ценностей, отрицание семьи, и, как следствие богатая, но убогая старость в гордом одиночестве, без ручек внуков, обнимающих шею.

   Гедалья вдруг подумал, а почему Иудею в Израиле называют дочерним государством? С Шестидневной Войны, время зачатия, эта мать-наркоманка  хотела сделать аборт.

   Моше Даян, заявивший о сердце плода, Храмовой горе: “На черта нам этот Ватикан!” и отдавший мозг, хранящий память о предках, Пещеру Праотцев в Хевроне под мечеть, он до сих пор почитаем в Израиле!

    Перес, мешавший раскопкам  профессора Бенциона Тавгера синагоги Авраам Авийну, и посвятивший всю свою жизнь уничтожению  Иудеи - гордость Израиля! И это отцы-основатели, дедушки  материнского государства?

      Учителю он отвечал всегда, как бы ни был занят. Вот и сейчас,  как нельзя кстати, он появился на экране, и, сказал всего одну фразу:

- Помни о том, что эта женщина - частичка еврейского народа, частичка тебя! Плохих людей не бывает - плохими бывают идеи, лишающие детей счастья! Из детей, не знавших родительской любви и Шаббата, получаются взрослые!      

    Гедалья давно заметил, что Море-а-дерех* появляется на экране только для того, чтобы уберечь его от дурных мыслей. Это не значит, что он читает мысли, они просто думают в унисон, и Учитель сейчас с ним, а значит - “Прорвемся!”. Последнее он сказал по-русски вслух, приподняв стекло шлема и улыбнувшись старику, владеющему, как все дети Швейцарии, четырьмя языками, это кроме иврита и идиш, но  не знающему русского, но все, абсолютно все - понимающему.

оле хадаш – новый репатриант. Досл. – новый лист.   

Море-а-дерех – Учитель Пути.

Шаббат – духовное понятие субботы, обозначающее не только время.

 Антон и Мама часто говорили это слово, оно было их семейным девизом, талисманом. Перед ним обычно было “Чтобы это была наша самая большая проблема!”, а после него - иудейское “Бе-израт-А-Шем” .

   Ни дети, ни внуки Гедальи не говорили по-русски.  Да и младший брат уже только понимал немного. Но “Прорвемся!” - знали все. Каждый раз, начиная новое, обычно безнадежное,  дело, он собирался в кулак и повторял его, как заклинание, до тех пор, пока перед глазами не появлялась улыбка Мамы, светлая, ободряющая, придающая такую силу и уверенность в себе, что никакие трудности, предстоящие на пути, не могли устоять против его веселого напора, никакой страх не мог его остановить.

    Впервые это состояние веселого пренебрежения опасностью пришло в 2003-м году, в Беер-Шеве.

    Девочка пригласила его на день рождения, и Геда мог не поехать. Несколько абсолютно отмороженных, великовозрастных кавказцев из ее района по телефону угрожали ему.

        Гедалья поехал. Кавказцы ворвались в дом, и в суматохе налетели на него, от неожиданной наглости попав слегка по лицу. Через пять минут подоспел Антон, выволок самого бойкого из них на улицу, но бить не стал, они заранее все обговорили, и Геда согласился подраться Один-на-Один с зачинщиком, но тот только умел говорить и прикрываться толпой.

  Мама при всем этом присутствовала, и Геда больше всего боялся за нее. Но все закончилось, без поединка.

    Собственно говоря, с того вечера началась взрослая жизнь, поединок с собой, с собственным страхом и с животным в себе, со своим “ёцер-а-ра”*, как называет Учитель это тысячеголовое чудовище, живущее в душе каждого,.

    “Гам зу ле това! - И это к лучшему!”  - дал он Антоново оправдание Пересу, Даяну, Медине Исраэль и Мединат Исраэль, всем вместе, одной фразой, унаследованной от учителя Рабби Акивы* - рабби Нахума-Гам-зу-ле-това.

Восемь минут полета, драгоценное время летит в “крыле”, крыло - в пространстве,  а он  ничего пока не придумал. С чего начать?

Да собственно говоря уже начал, а там “Прорвемся!”.

Главное - улыбнутся ей так, как Маме.

   “Мири! Я сам!” - сказал он и посмотрел на экран.

Что-то было не так! Карие, огромные глаза секретарши стали еще в два раза больше!

Гедалья! Ата беседер?“* - с такой тревогой сказала она, что он быстро глянул по сторонам, не падает ли “крыло”.

ду-крав - дуэль.

ёцер-а-ра - злое начало в человеке.

Рабби Акива – величайший из знатоков Торы, казненный римлянами.

Ата беседер? – ты в порядке?

оранжевая революция

Рега

 Носители еврейского языка, носа и иудейского образа жизни, традиции - давно совершили алию, в моральном и физическом смысле этого слова* в Иудею,(Самария – административная часть государства Иудея) где “Пру-у-рву”* в свое удовольствие. Антон как-то воскликнул:  “Прорва” - это же от “Пру-у-рву”! как будто открыл секрет антигравитации. Он вообще был восторженным человеком, и радовался, как ребенок таким маленьким своим открытиям. И находиться рядом с ним , даже в воспоминаниях, ей было больно.

      Медина вышла на свой балкон, где, разросшиеся из капризных саженцев в уверенные толстые лианы растения давно не требовали ухода, но раз в месяц приходил ирландец-садовод и делал самое необходимое. Желтой рукой, сохранившей былую чувствительность, она погладила ствол эвкалипта - опору “перголы”, отшлифованной её шершавой ладонью за многие годы ежедневной ласки в одном и том же месте. Садовник, зная слабость престарелой хозяйки, следил за тем, чтобы доступ к этому месту всегда сохранялся. Перголу построил Антон, перед своим уходом, рассчитываясь за долги Медине. Надо отдать должное его рукам - нагрузка на конструкцию, собранную из распиленных надвое веток эвкалипта, за полвека возросла в несколько раз, но она по-прежнему держалась.

     Вернувшись в кресло она набрала в  Google имя и фамилию гостя.

“Гедалья Хеврони, отец 6.дед 38. (богатый дедушка, однако, в его то 58)  Род. - 1990. Алия -1992.* 2003 - четвертое место в Европе по стрельбе. 2004 - чемпион Израиля среди юниоров. 2008 - чемпион Олимпиады в Пекине. 2010 - 2015 служба в армии. Элитные части.” Пробел в датах до 2028 года - основания дочернего государства Иудея на всей территории Иудеи и Самарии, каждый может понимать, как хочет. Но Медина, имевшая представления об Израиле не из газет и Интернета, поняла, что не в компьютерные игрушки играл этот “стрелок”, к тому же имеющий Гарвардский докторат по философии и теологии и Ариэльский университет - по Сетям. Живет в Кирьят-Арба, Хеврон*. Вот и объяснение странной, нерусской фамилии, а самое главное, хоть какая-то зацепка для объяснения связи с Антоном. Медина, объездившая весь мир, была в этом городе лишь однажды, когда бесшабашно поехала с Антоном за его детьми, приезжавшими два раза в месяц все время, пока он жил в Тель-Авиве. Следующая ссылка в поисковике “Докторат  по теме “Иудейская философия”.  “Кам ле оргеха ошкем ле орго”*



Алия – это слово имеет значение «восхождение».

Пру-у-рву – стих Торы «Плодитесь и размножайтесь»

Кирьят-Арба, Хеврон – Место захоронения Сары, место купленное у хеттийца Авраамом. Одно из трех мест, описанных в Торе, как приобретенные праотцами евреев.

ЕША – (аббревиатура)  Еуда, Шомрон, Аза –Иудея, Самария, Газа.

Кам ле оргеха ошкем ле орго”* - поднявшегося убить тебя – обязан убить.




   “Прекрасная тема для снайпера!” - улыбнулась сама себе. Бегло пробежала глазами по выкладкам, не найдя ничего интересного. Майсес* о том, почему в обоих случаях используется глагол “лаарог”*, и не применяется “лирцоах”*. Один парадокс понравился  - “Чтобы полнее соблюдать заповедь “Аль тирцах*” и не убивать, иудейский воин должен учиться очень метко стрелять”

“Мельчает Гарвард!” - подумала она - “Но волшебство названия университета остается. Стоп! А где же ешива*?

Не может посланник по особым поручениям Сан’едрина довольствоваться каким-то Гарвардом! Должна быть одна из элитных ешив!”

    Быстро перейдя на ивритский Google, набрала список выпускников ешив за те 10 лет, когда утренний (для нее полдень был утром)  гость был в соответствующем возрасте. Результатов нет. Видимо, закончил под своей прежней фамилией. “Дурацкая  система, позволяющая раз в семь лет менять имя и фамилию, таким образом, заметая за собой следы” - злобно подумала она, но тут же улыбнулась, вспомнив, что и отец и мать в конце сороковых сделали то же самое. Йонатан вернулся к своему первому имени Антон, а вот фамилию сменил на Нотна*.

Быстро перейдя в английский, она набрала в окошечке фамилию, но сведений не было совсем. Можно было конечно черкнуть адвокату,  уж он то, все что угодно из шаблиции получит. Но его плоские   шуточки - слишком большое наказание за информацию.  Она вернула на экран запись беседы с Гедальей.

“Буду, бе израт-а-Шем*” - в Иудее это постое правило приличия, не говорящее ни о чем, как плевок израильтянина  через плечо после встречи с черной кошкой,  не говорит об образовании человека.  Как она скучает по таким открытым лицам, по этому почтению - без подобострастия; деловитости - без железа в голосе; дистанции - без отчуждения. Под шлемом конечно же не разглядишь, религиозный или нет, но на всякий случай, она достала одноразовую посуду и заказала в супер срочную доставку по “минитурбо” кошерного обеда из хуммуса*, курицы и хлеба (“Песах  закончился вроде бы?) мгновенно услышав стук в приемном ящичке на кухне. Это новшество, доступное избранным тель-авивцам ни разу не использованное ею, за время, прошедшее с установки (оплатили установку за счет Кнессета, или университета, она даже не знала, сказали “хинам”* а она согласилась “ше и’е!”*) неожиданно пригодилось.

Медина развернула бумагу и разложив все по тарелкам направилась в кабинет. Гости у нее бывали очень редко. Выходить на улицу из квартиры, даже имея собственный лифт, одна не решалась. Лифт выходил на тихую улочку, и подстеречь ее мог какой ни будь наркоман, или давно не работающий иностранный рабочий из  Судана или  Гвинеи, которыми шаблиция не интересуется. А высылка на родину - негуманна.

*Майсес – идиш рассказы из жизни хасидов.

*лаарог -  убить в соответствии с Законом.

*Лирцоах – убить незаконно «Аль тирцах»  - заповедь «Не убей незаконно!»

*ешива – религиозное учебное заведения.

*ивр она дала

*бе израт-а-Шем – с Б-жьей помощью,

*хуммус – популярная на Бл.Востоке  намазка из бобовых.

*Хинам – даром  ше и’е! – пусть будет.


  Если надо было куда-то ехать (она по-старинке говорила “линсоа”* вместо “лауф”*) то вызывала “крыло”, поднявшись на площадку на крыше  лифтом.

    Одевалась она дома просто, в широкие штаны и свободную футболку, а когда предстоял серьезный разговор по телексу, включала программу, которая позволяла говорить в любом виде - все равно тебя оденет в “Версачи”, сделает соответствующий макияж и разгладит морщины на шее. Только несколько человек за последние 10 лет видели на экране ее настоящее лицо, а не “приукрашенную действительность”, или мультфильм, как она сама называла это изображение.

Встречать гостей ей не приходилось несколько лет, хотя многие стумим* напрашивались. Самое страшное, что приносит возраст – потерю собеседников. Когда шесть лет назад умерла подруга из Канады, воспитавшая несколько президентов, образованная, умеющая слушать, внимать, поддерживать беседу на достаточном для Медины уровне, в жизни появилась тишина. Общение только с книгами. Это маленькое приключение обещало раскрасить ее отдых, даже лучше, чем вулканы.

Гость из дочерней Иудеи! Для Медины, отождествлявшей себя с Израилем, родственные отношения с Иудеей представлялись  такими  же, как у нее и матери, только перевернутыми. Иудеи считали Медину своей, еврейкой, заблудившейся в Ашуре*, а она относилась к ним с беспричинной ненавистью. Беспричинной? Тридцать восемь  внуков этого Гедальи - недостаточная причина для ненависти  одинокой женщины?!

    Когда три раза в год показывали алию ле Ирушалаим*

она включала комп на прием, и увеличивала счастливые лица иудеев, пытаясь найти скрытую за улыбками ненависть. Её трудно провести. Но ни разу она не нашла ничего подобного. Только иногда, среди туристов, которые резко отличались цветом одежды.

   Медина отчетливо помнила день начала передвижения мечети “Кипат-а-села”* в Рабат-Амон. В мире стоял большой шум, а она смотрела только мировые новости.

Тогда она впервые зашла на официальный  новостной сайт “Голос Иудеи”, и наблюдала за людьми.

   Ожидались беспорядки, но все прошло на удивление мирно. Мусульманское движение италлитов, выросшее из последователей муфтия Италии начала века,

имело в своих рядах такое количество богатых мусульман, что никто не хотел с ними связываться. Ваххабиты, потерявшие всякое влияние после изобретения членом Сан’едрина Ицхаком бен Маймоном дешевых электрических батарей для автомобилей (его проект получил деньги вместо израильского дебильного  проекта полета на Венеру), могли только пугать.

* “линсоа”* вместо “лауф” -  ехать вместо лететь

*стумим – слнг. Закупоренные, тупые

*заблудившейся в Ашуре – Ассирии игра слов, погрязшие в роскоши.

алию ле Ирушалаим – подъем в Иерусалим.

Кипат-а-села - Кипа на камне.  Мечеть, стоящая на месте Иерусалимского Храма,

где на месте его  Святая Святых находится камень, связанный со всей историей евреев от Адама до Начала НЭ.

    Идея, впервые озвученная на Первом Иерусалимском саммите 2003 года, о спасении арабов Иудеи и Самарии, по простому принципу “Кто нам мешает - тот нам поможет”, в тот день получила  самое веское подтверждение своей правильности.

Медина, сочувствовавшая арабам, и в разгар первой интифады прошлого века, помогавшая им, по мере сил, вынуждена была признать - блестящая идея. На рубеже тысячелетия исламисты, промывая мозги целому поколению, добились того, что несколько миллионов арабов превратились в “зомби”. “Чужими руками уголь из огня вынимать” - было целью этой бесчеловечной акции, сделавшей  поколение арабов  “живым оружием” против Израиля.

    Италлиты и христиане-евангелисты, коих только в Китае в начале века насчитывалось пятьдесят миллионов, а с ними американец Джозеф Фара, голландец Людвиг Ван Дер Ховен и многие другие первыми взялись исправлять . Но только после образования Иудеи, когда к власти пришел Сан’едрин, состоящий из семидесяти мудрецов Торы,  к тому же обладающих обширнейшими знаниями в различных науках, дело сдвинулось с мертвой точки.

Верующие  евреи договорились с верующими мусульманами, христианами, а с буддистами никогда и не было разногласий. Договорились  быстрее, чем  верующие в социализм израильтяне.

     Медина подумала о том, что никогда не могла найти общий язык с религиозными евреями, и сейчас ждет гостя, уверенная на 99% в его принадлежности к иудеям.

О чем они будут с ним говорить? Каждое его “Барух-а-Шем” и “Беэзрат-а-Шем”* откликнется болью в спине, как скрип пружины в старом кресле, и будет мешать.

                                                   

оранжевая революция

Рега

Дедушка Медины, бывший раввин Иерусалима, в те годы давно отошел от дел, жил в пригороде - Неве-Цедеке, а все его дети отошли от религии предков, и, уже к началу нынешнего века от восьми его детей  не осталось ни одного потомка.

       Ей пятьдесят  лет  приходилось ездить два раза в год на “Рош-а-шана”*  и “Седер” с отцом к тете Хане, и тратить вечер в противнейшем, малообразованном обществе ее детей и внуков, терпеть эту повинность. И ведь именно Антон первый предложил "Не хочешь – не езжай!" Так просто.

        Тогда, при первой встрече, слушая этого русского, она пыталась вспомнить, в какой момент в её стране все стало поворачиваться от СССР к Западу. Образование, воспитание, музыка и, конечно же - литература. Хотя Чехов и Достоевский остались с ней на всю жизнь, все же в университете она уже учила норвежский язык, читала Джойса и Кафку, Сартра и Камю. Альбер занял место рядом с Антоном.

Первое, что  она спросила Йонатана, как его настоящее имя. Ясно, что Йонатаны в СССР давно вымерли.

- Антон?! А не Павлович случайно?

- Нет,  не Чехов! А ты читала Чехова? - удивленно спросил Йонатан-Антон, как будто бы он в Офакиме, среди рабочих-йеменцев. В его удивлении она почувствовала, пренебрежение, знакомое с детства - как от высшего русского еврея, к низшему - польскому, местечковому, ничего, кроме ТаНаХа* не читавшему, темному и невежественному рядом с “Титанами второй  алии”.

        Антон вызвался подвезти ее до дома и всю дорогу молчали. Он петлял, а она не хотела показать кратчайшую дорогу. После дерганого вождения отца ей нравилось, как он мастерски ведет машину, не смотря на количество выпитого рома. Ни разу резко не затормозил, ни разу не проскочил на красный. Было ощущение,  что машина повинуется ему, как его ловкое тело, взбиравшееся по решетке. Худое, даже слишком на ее вкус, это было тело йога, жилистое, с вздутыми венами на темно-коричневых от загара   руках. Руки были очень необычными. Как если бы пианисту пришлось долго класть кирпичи.

    Газеты в то время кричали о русских, понаехавших за колбасой, машинами, о мафионерах и проститутках. Машина его действительно была новая, но маленькая, купленная со скидкой - в этих умелых руках она как-то хорошо смотрелась. Медина подумала “Магиа ло”*

Антон не походил на мафиози, несмотря на лицо со сломанным носом и шрамами. Она как-то хотела починить его нос, но он отказался от таких денег, сказал, что купит бутылку водки, напьется с “бичами” из Украины, группами собирающимися в парке, и они ему бесплатно вправят его на место.

Рош-а-шана – голова года. Новый год, празднуемый осенью.   

ТаНаХ – Тора, Навиим, Ктувим. Библия Пророки Писания.

Вторая алия – 1904-1914 гг около 40 тыс. евреев, сионистов, строивших страну.

Магиа ло - ему причитается.



 Высокий, под метр восемьдесят, с голубыми гойскими*  глазами, с сеткой морщин в уголках глаз, с выцветшими от работы на солнце бровями и ресницами. Пшеничные усы, свисающие над  по-детски пухлыми губами, так не подходящими к этому мужественному лицу, напоминали шляхтича с польских гравюр, а легкие, шелковистые волосы, развевающиеся от ветерка с моря, имели цвет поля на последней  картине Ван Гога “Поле с воронами”. Когда она видела Антона в последний раз с рыжей бородкой – он был копией Ван Гога, и помещан на этом художнике. Медина любила гогена.

      Они чинно, за ручку попрощались, хотя у нее было сильное желание предложить ему подняться “на чашку кофе”. Но в его глазах, появился тот же страх, так хорошо известный ей по отцу и восточным мужчинам - страх перед  змеёй.      Она поднялась наверх бегом, отметив про себя, что  и она еще вполне может быть довольна своим телом. Курение не оставляло следов в ее легких. Быстро переодевшись в, широкие брюки, она поставила чайник, и, по дороге в свое кресло, остановилась в прихожей, огромной, заставленной до потолка стеллажами с книгами. На полке стоял портрет Чехова в шикарной,  сделанной одним умельцем в Южном Тель-Авиве, рамке. “Антон”!?.

      В ее квартире все вещи имели свое, найденное в течении долгих перестановок, место. Полки, столики и столы были уставлены привезенными со всего мира, и купленными в Южном городе на “блошином рынке” безделушками.

Это был тщательно подобранный маленький рассказ в лицах, на границе  “стайла” с “кичем”.  Маленькие сценки, составленные из лягушат и микки-маусов, изящные статуэтки из дерева, индийские, бирманские, камбоджийские, и рядом - голубые срезы опалов на специальных подставках, и книги, книги, книги.  Медина не любила ходить в библиотеку. Особенно, когда для поиска книг установили компьютеры, и в картотеки уже не вносили новые книги.

     Два три раза в месяц она выходила в “Стемацки”* недалеко от дома, и просматривала полки, покупая необходимое, и, в угоду справедливости, а также для спортивного азарта меняя местами ценники на книгах в свою пользу. Не жадность руководила ею - с детства на книги денег не жалела даже мать. Из  поездок за границу она тоже везла книги, книги, книги. Её просто бесили беспредельные цены, устанавливаемые этими монополистами, и эту подтасовку она считала своей борьбой, а не воровством.

   Иврит был родным языком, и, кроме него Медина в совершенстве знала норвежский и английский. На французском читала свободно, и немного говорила. Всегда мечтала говорить и читать по-русски, даже проучилась год на курсах, но это оказалось  труднее, чем норвежский.

       Она взяла фотографию Чехова и поставила на огромный столик возле кресла, который назвать журнальным не позволяют его размеры. Скорее это большой стол, но на низких ножках, с огромным, вращающимся креслом возле него, таким же низким, старинным, каких сегодня уже не выпускают.

*Гой – не еврей.

Стемацки – сеть магазинов в Израиле.



Недавно Медина обшарила весь южный город, полный всевозможных мебельных мастерских, в поисках пружинящих резинок для замены. В конце концов, когда она стала уже подумывать о том, чтобы купить новое, в Ашдоде, южной окраине Большого Тель-Авива один филиппинец согласился сменить резинки, оставив старые крючки. Конечно, он воспользовался привязанностью “полянии”* к креслу,  и взял цену - как будто сделал два новых. Но новые были ей неудобны, а на этом она просиживала по 8-10 часов в день, и спина никогда не болела.

  Все в этой  комнате, с большими дверями на балкон, закрываемыми только в сильные жару и холод, когда включался кондиционер, да и то, не полностью, было направленно своей лучшей стороной к креслу. Даже цветы, за стеклянными дверями  - её гордость, радость и мучение. Растения тогда еще имели строптивый нрав, и несмотря на огромные затраты труда и денег росли медленно, но сейчас, в руках садовника-ирландца, балкон стал оранжереей. 

   С балкона, за отвратительно серыми бетонными зданиями, в конце шдерот Бен-Гурион, можно было видеть кусочек моря.  Когда в войну 91-го иракцы бомбили Тель-Авив, Медина молила Хуси, (так она любовно называла Саддама Хусейна), попасть в эту ненавистную серость, построенную в конце шестидесятых, и снести “Скадом”, раз и навсегда очистив вид на море. Но в середине 20-х годов этого века за ними, на намытом острове отстроили еще и две этих башни, оставив только узкую щелочку от ее старого, единственного  друга  - “Ям-а-тихон”*


Впервые она услышала о русских евреях в середине шестидесятых. В последних классах произошел этот резкий поворот Израиля в сторону США и Запада. Фестиваль в Вудстоке, наркотики, антивоенные демонстрации, движения в защиту животных - это привезли в самом начале,  еще до “Макдональдса”.

    В августе 1966 года в Рамат-Ган приехал Московский цирк. Общество защиты животных предложило продвинутым студентам, длинноволосым мальчикам, и очкастым девочкам, курящим не только сигареты, устроить протест, у здания цирка. Ехать в Рамат-Ган, в пригород, не хотелось, но это было ново, необычно в стране, где большая  думала не о животных, а о том, как свести концы с концами и накормить детей, и это было так не по-восточному, что Медина согласилась. Евреи из арабских стран, еще жившие в жестяных “срифах” и палатках были где-то там, в Нетании и Негеве. Медина увидела их впервые только в армии, попав в такую деревню выходцев из Марокко, Рош-А-Айн,  учительницей.

       У цирка они встретили необычную демонстрацию. Взрослые люди, похожие на отца и мать, раздавали листовки и призывали байкотировать цирк совсем по другому поводу -  в  защиту евреев России. Медина считала СССР самой свободной страной мира. Молодежь из Северного Тель-Авива, хотя и смотрела уже западные фильмы, выросла на “Балладе о солдате”.

      В листовке, которую распространяли эти “правые экстремисты” было написано:

“ Приятного отдыха”. А далее рассказывалось о том, что 14 лет назад, в августе 1952 года Советы уничтожили еврейских писателей, имен которых Медина не знала, за исключением Переца Маркиша. Только смерть тирана предотвратила еще один Холокост, подготовленный Сталиным. Медине  вспомнился тот “Седер”  у  тети Ханны. Дядя, неприятный водитель грузовика таки  прав!  Далее в листовке были вообще неприемлемые для нее вещи: СССР вооружает арабов, и не дает нашим еврейским братьям выехать на свою Родину в Израиль. В конце был стих из Торы “Отпусти народ Мой”, общество “МАОЗ” и адрес в Тель-Авиве на улице Мельчет, в двух шагах от ее дома.

Женщина, давшая ей листовку, типичная “бабушка” (это слово Медина произносила по-русски с ивритским ударением на втором слоге) в цветастом платке, с твердой уверенностью в детских глазах за очками, излучала тепло и несгибаемость одновременно. Ее иврит, с тяжелым русским акцентом, называемым в их студенческом кругу “Акцент ‘Абимы”, по названию знаменитого театра, был настолько красивым и правильным, что Медина невольно заслушалась. Но их прервал наряд полиции, загрузивший этих немолодых демонстрантов в машину.

Медина мечтала попасть в полицию - героиней защиты животных. Но, видимо, защита евреев СССР  считалась более преступной деятельностью в Израиле. Не повезло. Только спустя 70 лет она узнает - с кем тогда встретилась. Имя той бабушки в цветастом платке, Голды Елин, носит аэропорт в столице Иудеи Иерусалиме и история борьбы МАОЗа за евреев СССР изучается сегодня в школах этой дочерней Израилю страны.

    Долго еще она порывалась сходить на улицу Мельчет, но все как-то не получалось. Диплом, диссертация, а потом - главное дело ее жизни, перевод древнего норвежского эпоса на иврит (кто его сейчас читает?!), отвлекли ее от этой идеи. За этот перевод Медина получила государственную премию Израиля, и это была минимальная награда за титанический двадцатилетний труд. Впрочем, абсолютно бесполезный. “Когда главным героем эпоса является норвежский язык, перевод на иврит - пустая трата времени” - честно призналась она как-то себе, но, начав эту работу, она уже не могла остановиться.

       Родители, для которых перевод с норвежского ни чем не отличался от исследования Юпитера, старались создать ей все условия.

    Мать преподавала иврит на разных курсах, крутилась, как белка в колесе, получая за все свои старания только ненавистные взгляды дочери, когда пыталась зайти в ее комнату. Злобу она объясняла для себя космическими нагрузками дочери. Её, с неизменной сигаретой во рту, с прищуром из-за очков, уткнувшуюся в книгу на коленях, такую умную, и такую далекую, она оберегала от всех жизненных забот. Муж, увлекшийся нумизматикой, был еще дальше. Одиночество в семье, заставляло мать работать допоздна. На работе ее ценили, уважали, и там она жила полной, насыщенной жизнью. Она обожала иврит, и придумала много всяких остроумных правил запоминания исключений, которыми пользуются до сих пор.

      Рак груди, обнаруженный слишком поздно, не напугал мать.  По сравнению с раком отчуждения, разъедавшим её  семью - это была сущая безделица. Она отказалась от химиотерапии, и отошла тихо, не жалуясь и не обвиняя никого. Наоборот, была рада, что дочь и муж  так ненавидели ее. Может впервые мать сможет принести им  облегчение?!

        Об  Антоне Серебренко  Медина ничего не слышала уже  полвека, и вот сегодня утром ей напомнили ту встречу.

    После смерти матери Медина долго не могла придти в себя, и русский должен был помочь это сделать. Разведен, двое детей, одинокий. Они встретились вторично, и этот роман продолжался, с перерывами четыре года - единственная связь в ее долгой жизни, затянувшаяся более чем на пару месяцев. За это время Антон сильно изменился, превратившись из малообразованного трудяги с плохим ивритом  в интеллектуала, способного свободно говорить о Кафке и Фрейде, Камю и Джойсе. Но, трудяга из него  исчез бесследно, и жизнь он закончил бездельником,  скромным сторожем в школе в Иудее, где его кормили и терпели его чудачества и пьянство. О смерти Антона Нотна она узнала только двадцать  лет  назад, от его старшего сына, прилетавшего к ней по компьютерным делам из Иудеи. Больше она никому не доверяла, а Дан Серебренко с детства знал толк в компьюьерах. 

       Медина поднялась с кресла с легкостью, неожиданной для её патриаршего возраста. О секрете ее вечной молодости судачили все  “желтые сайты” Сети.

    Малазиец, десятки лет приносивший  еду из “Интернет-супера” рассказывал, что его часто просили на улице показать содержимое заказа. Фирмы, производящие всевозможные геронтологические чудеса, давно отказались от попыток использовать ее имя в своей рекламе - об этом заботился бывший верховный судья БАГАЦа*, при одном имени которого, самые известные адвокаты отказывались от суда в её пользу, выплачивая разорительные компенсации за моральный ущерб. Этот старый  представитель “сексуального меньшинства” в Кнессете, ставшего за пятьдесят лет большинством в Израиле, (не считая иностранных рабочих)  и имеющего свою многочисленную фракцию, имел такие знакомства, что надеяться рекламодателям в суде можно было только на Создателя, а, так как почти все верующие евреи (иудеи) давно поднялись на горы  Иудеи, то здесь, в  долине у моря, Медина была надежно ограждена. Собственно никакого суда, в английском понятии этого слова, с прением сторон, с независимым и непристрастным судьей в Израиле никогда не было. Конституции, обещанной социалистом Бен-Гурионом , не появилось и спустя сто лет со дня обещания, а даже если бы и появилась – без толку. Вся судебная система прогнила.

Дикая смесь законов Англии и Османской империи, действовавшая в течении такого длительного времени, сделала свое дело - превратила население Израиля в дикую смесь, серую, почти однородную на вид массу людей, называвших себя “израильтяне”, о предках которых можно было лишь догадываться по внешним признакам, курчавым волосам, раскосым глазам, или по арабскому акценту в английском, на котором эта масса общалась. В суды эти израильтяне не обращались, жили под прессом шаблиции - монстра, выросшего из еврейского отдела ШАБАК* и полиции, впрочем, прекрасно обходясь фразой, оставшейся от иврита “Зе ма еш!”*

БАГАЦ – (аббрев) Высший Суд Справедливости Израиля.

ШаБаК - (аббрев) Главная Служба безопасности Израиля

Зе ма ешь - это то что, есть.

оранжевая революция

РЕГА

                                          Рега!*

(все  события вымышлены, любое сходство – считать случайным. Имена праведников – подлинные.)                                                                                

                                                                          Я хотел бы, чтобы если даже

                                                                              пошатнутся небеса и земля

                                                                                распадется на мелкие  куски

                                                                               человек стоял на своем и никто

                                                                               не мог бы сдвинуть его с места.”

                                                                        

                                                                          “Человеку гораздо лучше погружаться

                                                                               в себя самого и изучать, что

                                                                               происходит в нем самом, чем

                                                                             подниматься на небеса и стараться

                                                                               понять, что происходит там.”

                                                                                 Раби Менахем Мендель из Коцка.

                                       1.Алеф.

Медина включила компьютер, только выпив утренний чай и выкурив сигарету. Улыбнувшись, подумала: “Курить восемьдесят лет - полезно!”. Теле сообщения она открывала выборочно, посмотрев, откуда они поступали. Сейчас, когда до сотого Дня независимости Израиля оставалось два  дня, она уже не могла никому ничего обещать. Все расписано по минутам, самые важные в стране люди почтили вниманием ровесницу страны.

Среди сообщений бросилось в глаза утреннее,  из МИД. Лет двадцать не выезжая за границу, она уже давно не получала от этого учреждения никаких писем.  И вдруг видеосообщение?! Открыла файл и чиновник, большеголовый в очках, обратился к ней по-английски. Посланник по особым поручениям главы Сан’едрина* государства Иудея, Гедалья Хеврони…. далее следовали заслуги этого порученца, с таким странным для Израиля, но  обычным для Иудеи именем, желает встретиться, а в конце адрес в Сети и заверения в ожидании связи в любое, удобное для Медины, время.    Сегодня она собиралась начать трехдневный отдых перед тяжелым днем юбилея – столетия еёи государства Израиль. Диск, составленный по ее запросу в Сети, ждал просмотра, но что-то ей мешало стереть это сообщение из МИД. Какое особое поручение Сан’едрина имеет к ней этот иудей? Из Иудеи к ней не обращались со времени образования этого дочернего  Израилю государства, живущего по Закону Торы, называемого между старыми израильтянами презрительно “Мединат досит”*. Рука с указательным пальцем на экране продвинулась к кнопке “Кешер”*, нажала на неё, повинуясь пальцам Медины, и, уже не самовольно превратилась не в песочные часы, а в чисто израильский жест “Рега”, "подождите".


*Рега! (ивр) -  секунду. Имеет в Израиле аналог в виде жеста.

*далее иврит – наклонным шрифтом. Ивритская буква  «эй» аналог англ h - «’» 

*Сан’дрин -   орган управления у  иудеев, состоящий из 70 мудрецов Торы

Медина досит» (ивр) - религиозная страна (Пренебрежительно).

*Кешер(ивр) -  узел, связь, соединение. 



       Медина не любила долго ждать ответа, и для себя решила на этот раз досчитать до десяти, что было в два раза меньше обычного, и со спокойной душой  включить диск на просмотр, погрузившись в созерцание вулканов и потоков лавы в трехмерном фильме, под звуки классической музыки и резать по гипсу   - любимое занятие для отдыха. При счете три на экране появился самолетный шлем с затемненным стеклом, которое тут же открылось. Лицо пилота, широкое, с большим лбом над карими глазами, улыбалось  седыми усами. Два веера морщинок в уголках глаз никак не соответствовали высочайшей ответственности, заявленной в сообщении. Никакой складки между бровями, теплый, ласковый, располагающий к общению  взгляд.

“Мы не знакомы, но может тебе что-то говорит имя Антона Серебренко?” - проговорил на шикарном иврите, без русского  акцента,  но при этом не исказив фамилию на ивритский манер, выговорив все  “е”, как когда-то её  обладатель.

“Воспитанный! Никакого намека на память, и возраст, ничего лишнего, и сразу в самую суть” - подумала она и тут же решила, что согласится на встречу.

- Через 15 минут -  у меня. Не звони, входной компьютер запомнил сетчатку твоего глаза. Только шлем открой.

Мужчина, слава Б-гу, не без чувства юмора.  Антон Сэрэбрэнко! Когда они встретились Медине, (тогда еще все её звали Мадина, ведь в иврите гласные не пишут, но сейчас вся страна знает, что имя дано в честь   образования Мединат Исрааэль*)  было под пятьдесят. Что значит для страны такой возраст? Младенчество! Но для одинокой женщины - это прощание с иллюзиями. И вот у неё появляется какая-то надежда, которую Камю, ее близкий друг (знакомый только по книгам, как и большинство ее близких бессмертных друзей),  в знаменитом эссе  назвал болезнью, последней вышедшей из ящика Пандоры, а другой француз, Ромен Гари,  окрестил “Ужасно живучей тварью”.  Тогда, пятьдесят четыре года назад, Медина первая протянула  руку  этому русскому, когда они сидели в большой  комнате ее квартиры, в центре Тель-Авива, в этой комнате,  в двух шагах от моря, в считавшемся тогда хорошим,  районе. Сейчас, еще через полвека, район стал кошмарным, но Медина не выходила совсем. Суданцы, эритрейцы, заполнили улицы когда-то чистые и ухоженные. 

     Бывший студент, парень из интеллигентной, впрочем, как и ее, бывшей рабочей семьи,  писавший неплохие рассказы и,  вдруг,   занявшийся бизнесом, стал названивать, рассказывать о своей новой жизни, о жене и дочке, и “оле ми руссия”* с таким странным  именем Йонатан*.

*Мединат Исраэль – официальное название Государства Израиль.

*Оле ми русия – поднявшийся из России.

*Йонатан – сродни Богдану, «данный Б-гом) редкое в Израиле имя.




     Бизнес, после появления в нем Йонатана, стал быстро разрастаться. Зеев*, так звали студента, больше был похож на шакала, но занялся волчьими делами, и  говорил о своем рабочем больше, чем о жене и дочери. Медина попросила познакомить.


Обед, организованный Зеевом в маленьком по-тель-авивски уютном дворике под огромной пальмой, проходил “в теплой и непринужденной атмосфере”, несмотря на разношерстность компании.

      Его жена, молчаливая, “провинциальная гусыня” - для себя сразу определила Медина,  училась в университете на её курсе "английской литературы", и была одной из множества студенток, называвшихся “невестами”. Они получали высшее образование только с одной целью - выгодно выйти замуж. В приличных семьях польских и немецких  евреев Тель-Авива начала девяностых годов прошлого века было  принято, чтобы у девушки имелось хоть какое-то образование. Вот и получали они “какое-то”. Легче всего это можно было  сделать на филологическом факультете. И потом пол дня, “не во вред для семьи", учительствовать в школе, пока муж, обычно работник только зарождавшегося тогда “Хай-Тек”, с утра до ночи пропадает на работе.

     “Гусыня” в разговоре не участвовала, а только затравленно выглядывала из под больших мохнатых ресниц, и, после очередной глупейшей  фразы, получив уничтожающе жесткий взгляд от своей бывшей профессорши, сославшись на недомогание, пошла домой. Но тут же вернулась - оказывается Зеев, известный “аустронавт”* захлопнул дверь, оставив ключ в квартире на втором этаже. Йонатан встал, и быстро, как шимпанзе, по решетке первого этажа забрался на балкон.

    Хозяева с ужасом наблюдали, а Медина даже не повернулась, так была уверена в этом русском.  Весь его вид внушал такую уверенность, очень контрастно, в сравнении с несуразным Зеевом, чем она тайно восхищалась. Такие экземпляры, владевшие еще своим телом, в Израиле встречались только среди восточных евреев и арабов, и она тянулась к ним, но сойтись с ними не могла - они  просто боялись феминистки, испытывая к ней такое же почтение, какое бывает к свернувшейся калачиком змее.  И этот русский сначала ее побаивался, но вернувшись за стол, безошибочно прочитав в ее глазах восхищение, и уже охмелев немного от выпитого рома (еще одна новость - пьёт не водку, а ром) вдруг, на своем ломаном иврите, довольно успешно восполняя  жестами  недостаток слов, как  араб, стал рассказывать о своем друге, йоге, не вернувшемся из медитации, по собственному желанию.  

    

Воспитанная на великой русской культуре, она с детства мечтала познакомиться с русским. Не с евреем, а именно с гоем*, как ее любимые Достоевский и Чехов, последнего она по-домашнему называла Антон. Ненависть к своим родителям, к своему народу, ко всему еврейскому , к себе, наконец – у нее была в душе с самого детства, когда только научилась читать.

*Зеев – волк, а так же  мужское имя

*Аустронавт – сленговое обозначение «витающий в облаках"




         Поселенцы, второй алии, нищие социалисты, бежавшие из России в 1905 году, из них вышли,  "отцы основатели Израиля", привезли с собой не только социалистические идеи, но и русскую культуру. Они с огромным пренебрежением относились к польским и немецким евреям, приезжавшим позже, вынуждаемым войной и Холокостом. С самого раннего детства Медина ненавидела и всё польское. Отец, спасшийся от нацистов, был презираем ее матерью, гордившейся своим русским происхождением. Непонятно вообще, как они умудрились завести детей, как, впрочем, непонятно и создание “мединат Исраэль”, на которое дали согласие и США и СССР, враждовавшие  между собой.

     Отношения отца с матерью нельзя было назвать равнодушием. Уместна аналогия с холодной войной. Тряпка, мот отец, презираемый Мединой  и “железная леди”, экономная и расчетливая  мать, которую дочь ненавидела лютой, не ослабшей и через много лет после её смерти, ненавистью. Пьесы Ханоха Левина*, бывшего соседа по району, из жизни польских евреев, вызывающие ужас у тех, кому посчастливилось родиться в нормальных семьях, она называла  “сильно приукрашенной действительностью”, а анекдоты про “имма-поляния”* чистой, совершенно не смешной правдой.

     Отец избежал Войны за независимость благодаря связям сестер матери, приближенных к руководству социалистической и коммунистической партий. Он имел работу токаря - роскошь по тем временам. Единственный бой, который он видел - обстрел корабля “Альталена”* в море, напротив улицы Фришман в Тель-Авиве, в двух кварталах  от этого  дома, 22 июня 1948 года,  да и то, в качестве простого зеваки.  Советская Россия была почитаема в семье. Советские фильмы, книги, на всем этом росла свои первые годы Медина.

      Когда ей было пять лет, на “Лайла седере”* у тети Ханы, сестры отца, она услышала странный разговор. Речь шла  о смерти Сталина и улучшении отношений с Россией. Кто-то из дядьёв, неприятный водитель грузовика из провинции, громко кричал, что Сталин готовил уничтожение евреев России, на что мать отвечала, что все это пропаганда, и что мы уже не евреи, а израильтяне, и даже вот этот обычай, собираться в Песах* и читать “Агаду”* - простой пережиток, дань прошлому, без которой вполне можно обойтись, и нечего потакать темным религиозным фанатикам. Тетя Хана спокойно заметила, что это нормально, когда дети, родившиеся в семье бывшего раввина Иерусалима, идут против религии, вечный антагонизм детей и отцов, одновременно козырнув знанием русской словесности и уколов сестру в самое больное место - в память об отце.

*Ханох Левин – израильский драматург.

*Имма поляния – мама, польская еврейка

*«Альталена»- название корабля с оружием для армии Израиля, расстрелянного

по приказу Бен-Гуриона Ицхаком Рабиным.

*Лайла седер – ночь 14 нисана, ночь исхода Песах- пасха. Имеет свой исконный *седер(порядок проведения) с чтением рассказа о Исходе -  Агады

оранжевая революция

Обрезание Ван Гога.

                                                                                                                                         16.
Много всякого написано о том периоде. Достоверно  одно – пьянка и гигиенические прогулки  в местный  бордель.
                                                           КРАХ.
Еще будучи в Париже, точнее в первых письмах из Арля,   Вин возмущался пьянством среди художников. Возьмем любой его пейзаж, хоть вот этот,  со стогами сена. Рассмотрите эти стога, их там много. На расстоянии от картины они видятся объемными, любовно выписанными с тенями, выполненными различными оттенками знаменитого желтого, подсолнечного,  и даже с  чуть раздутыми ветром торчащими клоками соломы. И кажется, что даже контур дан. Все очень точно, на своем месте.   Подойдите близко к холсту Ван Гога. И Вы увидите, что практически все эти стога сена получены одним, редко двумя ударами кисти, а иногда – и прикосновением пальца. Именно об этом говорит Вин "Тот, кто говорит, что я слишком быстро пишу – торопится с заключением. Так старый лев одним , точно выверенным ударом лапы убивает антилопу".
У пьющего человека в первую очередь – нетвердая рука. Напомним, что Винсент до приезда гогена ВСЕГДА писал с натуры. А натура – ветренее женщин из арльского борделя. Она все время меняется, убегает, и надо успеть схватить эти эффекты. Для этого нужна высочайшая концентрация, совершенно невозможная у пьяного, а тем более с похмелья. Художник и алкоголь, как, впрочем художник и лень, подлость, отсутствие образования – вещи несовместимые. гоген просто приехал от безденежья, и развлекался, как обычно, а картины писал, по памяти и между развлечениями. Образования в искусстве у него не было никакого, при этом апломба – хватило бы на всех импрессионистов вместе взятых. А говорить с Ван Гогом об искусстве, не посмотрев и тысячной доли картин, виденных и хранящихся в памяти Художника в мельчайших подробностях,  не прочитав сотой доли книг, прочитанных Вином – это совершенно непосильный для гогена, а потому и приписанный им к ненужному, труд.
Но деньги Тео на мастерскую взяты, потрачены, именно с целью совместного труда, взаимного обучения, художественного образования. Рождения новых идей и, конечно же – картин. Мне кажется, уже после поездки в Марсель, которую, по тратам и привезенным результатам он мог сравнить с предыдущей,  Винсент  понял о провале его нового предприятия "Теовингог"(ен). А как все красиво вырисовывалось в дальней перспективе.  
555 [10 сентября]
Если Гоген объединится со мной и, со своей стороны, не станет требовать слишком много за картины, ты, наверно, согласишься дать работу двум художникам, которые без тебя совершенно беспомощны. Не спорю, ты абсолютно прав, утверждая, что это не принесет тебе денежной выгоды, но, с другой стороны, ты как бы последуешь примеру Дюран-Рюэля, который начал скупать у Клода Моне его полотна задолго до того, как тот завоевал известность. Тогда Дюран-Рюэль тоже ничего на них не зарабатывал и был завален работами Моне, не находившими сбыта; но в конце концов оказалось, что поступал он  разумно, и сегодня он может утверждать, что взял свое.
Какие радужные перспективы рисует брату Вин! Так заманивают в современные пирамиды акулы бизнеса. Но Винсент, если посмотреть из 21 века, был совершенно прав. Разбираясь в живописи, можно купить, пока это стОит очень дешево, и через десяток лет сделать себе состояние из своего знания. Буссо и Валдон сделали таки себе состояние на знании братьями Ван Гогами живописи. Скупленными Теодором Ван Гогом за бесценок картинами гордится Метрополитен и Лувр. Но молчат знаменитые музеи о роли братьев Ван Гог в их  процветании. И на гогене навариваются. А чо?Разится абстену?!
Незадолго до приезда Гогена Вин пишет брату
Для меня лично ясно, с какими денежными затруднениями связана вся эта затея; поэтому я о ней и не распространяюсь. Но мы вправе потребовать, чтобы Гоген был честен с нами: приезд его друга Лаваля на какое-то время открыл ему новые материальные возможности, и, сдается мне, он заколебался между Лавалем и нами.
Не упрекаю его за это. Но если Гоген не упускает из виду свои интересы, ты тоже не должен пренебрегать своими — я имею в виду возмещение твоих расходов за счет картин; это только справедливо. Для меня-то вполне очевидно, что, будь у Лаваля в кармане хоть су, Гоген давно бы отделался от нас... Он будет нам верен лишь в том случае, если ему это выгодно или если он не найдет чего-нибудь получше; но ничего лучшего он не найдет и поэтому ничего не потеряет, перестав с нами хитрить...
Прагматик, вроде до мозга костей. Но самое главное, на что строил Тео – что брату будет в Арле компания единомышленников. Да и Винсент строил планы на продолжение истории живописи, опираясь на предшественников, великих европейцев,  на только что появившихся в Европе японских художников, на африканские примитивы.  Думаем, что он быстро понял о гогене  то, что выразил Ницше о Вагнере в "Казус Вагнер", достаточно (мы уже приводили этот отрывок, но в конце уместно его напомнить поменяв, таки, Вагнера на гогена.
Всё, чего гоген не может, негодно.
Гоген мог бы еще многое; но он не хочет этого, из ригоризма в принципе. Все, что гоген может, никто не сделает после него, , никто не сделал до него, никто не должен делать после него…гоген божествен… Эти три положения составляют квинтэссенцию литературы (живописи)гогена; остальное – «литература»

Ни на кого гоген не желал опираться, никакого развития изобразительного искусства не предполагал. Пьянка, разврат, деньги – это круг интересов. И еще – стать гуру художников, чтобы безжалостно использовать своих почитателей, выжимая из них все и выбрасывая потом, как выжатые лимоны. Это всё о нем. И неспроста гоген и Вагнер в итоге оказались гуру в одном движении.
Но оставим их, и вернемся к Ван Гогу. Как сообщить брату? Как признаться, что все траты, и немалые растрачены впустую. Алкоголь спасает на время, но совесть не заливается им.. Напомню Вам основное, для чего хотел в Арле видеть гогена Вин.
Слишком долгая и одинокая жизнь в деревне отупляет; из-за нее я могу — не сейчас, конечно, но уже будущей зимой — стать неработоспособен. Если же приедет Гоген, такая опасность отпадет: у нас с ним найдется о чем поговорить.

Поговорить с гогеном оказалось просто не о чем. А ту тонкую разницу, при этом делающую пропасть между людьми, разницу  между "Пить, чтобы посидеть" и "Посидеть, чтобы пить" , знакомую всем нашим друзьям, Винсент  тоже знал.
О чем может говорить биржевой маклер с человеком, думающим вот так
"Сам я книги не читал и не могу сказать в точности, как Толстой смотрит на вещи, но полагаю, что религия его не может быть жестокой и умножать наши страдания; напротив, она, вероятно, дает людям утешение и покой, вселяет в них энергию, житейское мужество и многое другое. Среди репродукций Бинга я особенно восхищен рисунком «Травинка», гвоздиками и Хокусаи"
Но самым подлым и действенным приемом гогена в его войне на истощение рассудка Ван Гога была постоянная неопределенность "уеду"- "не уеду". Именно этот прием, применяемый на протяжении двух месяцев, сработал в итоге. Нервный срыв произошел, когда гоген сделал вид, что уехал, а сам снял номер в гостинице.

Повторимся. Для целеустремленного человека, коим несомненно был Вин, любая неопределенность, подвешенное состояние, отсутствие ясности, несоответствие мыслей, слов и дел – все это приводит к срыву. Гоген это очень хорошо понимал. Начав с портрета сумасшедшего Вина он вел его к срыву медленно и неуклонно. Фразы, типа "Вы вАрите суп, точно так же, как смешиваете краски на своих картинах – беспорядочно, как сумасшедший", троянские кони, засланные в подсознание, делают своё.
К этому добавьте, что предприятие "Теовингог(ен)" строилось на вот этой договоренности
"Ты будешь получать одну картину в месяц от него и все мои. А я буду работать столько же, сколько и раньше, но с меньшей затратой сил и с меньшими расходами"
Винсент понял, что просто "кинул" брата, предоставив всего за одну картину в месяц(картины пока не продаются) этому чудовищу: кров, еду, выпивку и женщин.
О том, что произошло с Ван Гогом, когда он отрезал себе мочку уха и отправил ее проститутке в бордель – мы знаем из сохранившегося протокола в полиции. Из писем Винсента мы знаем, что он перерезал артерию и потерял много крови. Была ли это попытка самоубийства? Это очень сложный вопрос. Нам кажется, что нет. Письма января очень подробные и искренние. гоген, прекрасно понимавший, что самое страшное для Винсента - если брат узнает о произошедшем, (Вин умолял его не сообщать Тео)именно это и сделал – послал телеграмму Тео, и тот срочно приехал в Арль.. С Тео гоген и вернулся в Париж. Как вы понимаете, за счет Теодора Ван Гога, который все оплатил, да еще и денег дал, чтобы как-то обосноваться в стольном граде. Винсенту же пришлось 13 дней жить на 21 франк, что не мешает ему написать брату "Хорошо что ты так щедро расплатился с Гогеном. У него не будет повода сказать плохо о нас" Как-будто тому нужен повод. Он и без всякого повода поливал братьев грязью в письмах Шуффу.
Напомним, что гоген умудрился промотать наследство дяди в 13 000 франков за полтора года, имея пятерых детей, на минуточку...Вин жил на 150 франков в месяц.
За два с половиной месяца в Арле гоген отговорил Ван Гога от участия в  двух выставках, одна из которых выставка Независимых, могла продвинуть имя Ван Гога, а вторая, в уплату за которую должна была пойти всего лишь картина Ван Гога(как странно это "всего лишь" звучит из 21 века) могла повлиять и на продажи его картин.. Но, мне кажется, что самое страшное, что сделал гоген в Арле – он утащил Ван Гога с пути пост-импрессионизма в сторону своего – писать по памяти, в свой, слепленный с поэзии, символизм, мистику(от слова туман)синтетизм. Винсент вернется, но уже совсем не таким, каким был до появления прохвоста в Арле. Да и приступы, боязнь приступов – сильно затруднили его единение с его единственной Женщиной – Природой. 
Еще о наших с вами потерях за период с 20 октября 1888 по 1 января 1889, время пребывания гогена. Отсутствие писем. Всего семь писем, если точно. Писем кратких и бедных содержанием.
А ведь бывали дни, когда Винсент писал по три письма в день! Время показало, насколько письма Ван Гога ценны для человечества и искусства. Да и просто ценны, и сегодня продаются на аукционах по цене картин. Мы уже говорили, но добавим в завершение  в потери, картины, не написанные в эти два месяца. В рывок-швунг перед приездом гогена Вин писал иногда по пять картин в неделю. И каких картин – шедевров мировой живописи, "Ночное кафе" "Подсолнухи" "Комната" "Кипарисы ночью". Любой музей мира сегодня готов приобрести их и гордится обладанием. Нерожденные в эти дни картины, как предполагаемая прибыль человечества – я предъявляю гогену. Ван Гога убила телеграмма гогена Теодору Ван Гогу. Приезд Тео в Арль давил Вина чувством вины все оставшиеся ему два года жизни, пока это же чувство вины не заставило стрельнуть себе в живот( это было написано очень давно. Но и тогда я  верил, что это  фейк. Потому что Вину стрельнуть в живот себе, одно - что убить Тео см. эпилог)... Да и самого Тео убил именно тот приезд в Арль, тот ужас, который ему, при его впечатлительности,  не надо было видеть...
А что до  картин гогена, то  для меня они  имеют статус рисунков гитлера, и стихов ван-геккерна – в печку!Точка.

                            Эпилог.
Творец и травля. Гений – голод.
Слова, звучащие века
Обычно рядом. Даже Воланд,
Не смог  разъять тех слов, пока.

Винсенту – голод. Ницше – травля.
В финале – в сумасшедший дом
Загнаны каторжным трудом.
Увы, и в доме том бывал я.

Там психопату нормопат
Про нормы жизни разъясняет,
А первый горестно кивает –
Он знает жизнь. Он жизни  рад.

Без каторги – не  Достоевский!
Без голода – ты не Ван Гог!
Без травли Пушкин бы не смог
Язык создать душою детской.

P.S. Мы рады, что в последнее время найдены новые сведения, открытые мне уважаемой Натали Николенко, блогером, пишущей прекрасные статьи по истории искусства. Мы ничего об этом не писали выше, и, чтобы не нарушать повествование, решили взяться и написать это послесловие о причинах смерти Ван Гога. Интуиция говорила нам – он не мог выстрелить в себя. Ведь это то же самое, что выстрелить в брата Тео. Да и последние месяцы в Овере, когда болезнь отступила, когда вернулась его живопись и работоспособность даже бОльшая, чем до приезда гогена в Арль – не стреляются на таком этапе. Всё нам говорило, что этого быть не могло. Версия самоубийства сто тридцать лет трещала по швам и, наконец, лопнула. Раскопали дотошные ребята, что имело место убийство, может и не преднамеренное. Случайный выстрел несовершеннолетнего сыночка местного богача. Два благородных брата решили прикрыть мальчишку от тюрьмы, и дали полиции версию самоубийства. Именно поэтому при дочери доктора Гаше они говорили по-голландски, поправ врожденные приличные манеры. Именно поэтому в деле полиции нет пистолета. Именно поэтому доктору Гаше не дали извлечь пулю.  Вин прикрыл собой пацана и его папашу от тюрьмы. Благородные люди и погибают благородно. Что не умаляет нашей горечи от потери. Рисованный фильм о Ван Гоге - наиболее приблизился к тому, что я интуитивно чувствовал все эти годы.  А теперь - всё! Я не стану боле что-то добавлять или исправлять, кроме явных ошибок, кои нашла уважаемая Юлия Пикалова.  Из сегодня, из 2020 года с изменившимся миром, когда все устали от всеобщего вранья, и враньё это вскрыто, погибло много людей, в США - гражданская война, моя публикация работы, начатой в 1998 году может показаться несвоевременной. Но на будущий год исполняется 140 лет всеобщему вранью о Ван Гоге, и его "друге" гогене. Считаю, что пора и публиковать.

                          Конец.
оранжевая революция

Обрезание Ван Гога.

15.
Назовем и мы следующую веревочку
                     Укрощение строптивого… гнева.
Гнев, как говорят наши Мудрецы – это самый страшный проступок.
Это преступление человека против собственной души, против близких,
против Б-га. Гнев – глупость, пожирающая мудрость.
  Величайший Праведник нашего народа, Моше Рабейну, Моисей,
был наказан за гнев, и не удостоился того, чтобы войти в Землю
Обетованную, и как не просил прощения, как не упрашивал
Всевышнего, ничего не смог сделать своей молитвой. Основа гнева –
гордыня. Гневающийся на кого-то, если посмотреть в корень, забывает
простую истину, что и сам он – всего-то кусок мяса и шесть литров
крови. Малейший паучок способен превратить его в прах земной.
  Есть один израильский фильм об «укрощении строптивого… гнева»,
который мы очень ценим, но, к сожалению, его можно понять только
зная хоть чуть-чуть о Традиции. Фильм называется «Ушпезин». Если
его нельзя посмотреть, для чего мы его здесь упомянули?
Дело в том, что мы сами грешны гневом, и единственное, что нам
помогает в его укрощении – эта наша Традиция и этот фильм. А при
чем здесь Ван Гог?
Все, даже кто ничего не знает о Ван Гоге, кроме имени,и то, поназванию водки ,  знает об обрезании Ван Гога -
отрезанном ухе.
Мы уже приводили мнение Винсента о том, что самый хороший и
бесплатный натурщик – сам художник. С ударением на слово
«бесплатный».
Сын Ротенбергов как-то спросил
- А что это Иван все время Ван Гога рисует?
- А ты Ивана не видел?
Но это внешнее сходство ничего не означает. . Имея внутреннее сходство с Вином, можем
попробовать понять, что же происходило в душе Вина, когда приехал
Гоген. Это не мания величия и не шизофрения, ведь люди бывают
похожи не только внешне. При долгом и тесном общении(а таковым
может быть и общение с писателем через его книги) мы начинаем
походить на него, как бы вживаясь в него, мы впитываем что-то от
любимых друзей, и от любимых женщин, от любимых книг. Именно о
таком сходстве мы говорим. Но самое большое сходство имеют Учитель и ученик. Мы учились у Ван Гога по его письмам, как надо жить, чтобы творить. И слава Б-гу, что у нас с ним разные эпархии. Но предположить об Учителе, поставить себя на его место - ученик имеет прав. Попробуем.
 В желтом доме в Арле поселились вместе два человека.
Первый - гоген, плебей, решивший стать благородным художником,
аристократом.
    Мать гогена с детства рассказывала ему, что в его венах течет кровь
испанских королей. Действительно ли это так, мы не знаем. Известно
лишь, что отца своего гоген не знал. А то, что он сам рассказывал, как
мы не раз говорили, принимать на веру никак нельзя. Преуспев на
бирже, он попал в достаточно высокие круги Парижа, где его
принимали за того, кем он был на самом деле – успешного торговца
хлопком.
Забросив биржу, став свободным художником, он потерял этот круг
общения, но смириться с этим не хотел, и в искусстве он остался таким
же торговцем, претендующим на звание благородного художника.
Можно бесконечно долго обманывать себя. Можно достаточно долго
обманывать одного человека. Но невозможно долго обманывать
многих людей.
Винсент Ван Гог - аристократ по происхождению, благородный
человек, потрясающий художник, решивший стать простым рабочим
для рабочих.
Он мечтал о том, что его картины, гравюры с них, будут висеть в
каютах матросов и домах ткачей. Потому что он, Винсент, простой
рабочий, писавший их на холодном мистрале. Ходил он в робе
антверпенских грузчиков, перемазанный краской. Представим себе и
ныне захолустный Арль в конце девятнадцатого века. Симпатичный,
по-барски одетый Гоген с тростью, и рядом приземистый
рыжий сумасшедший в синей рабочей робе и неимоверной соломенной
шляпе, на бортах которой потеки воска, следы свечей, которые Вин
ставил на шляпу, когда писал свой шедевр «Ночное кафе».
Винсента совершенно не беспокоило, что скажут про него обыватели
Арля, ему было важно, что он может сказать в своих картинах о
Природе Прованса.
Гоген потому и называет Арль дырой, поскольку ему важно, что
скажут. А в дыре некого эпатировать.
Есть письмо благородного художника Дега, где он описывает попытки
гогена эпатировать публику на всемирной выставке. Право, смешно.
 Винсент не боится быть смешным. Раз уж мы начали приводить здесь
современные фильмы, вспомним и «Тот самый Мюнхгаузен», понять
который, можно и не зная Традиции нашего народа – он над народами.
«Я не боялся казаться смешным. Улыбайтесь, господа. Самые
большие глупости в истории человечества делались с серьезными
лицами». Только вот есть вещи, над которыми не смеются. Мужество,
например. А Винсент Ван Гог был мужественным на пути к своей
цели.
   «Друзья» едут вместе в Монпелье, где посещают галерею Бризе.
Винсент уже был в Марселе один, но это была не праздная поездка.
Тогда он привез оттуда много шедевров - марин. Каждый франк,
потраченный Вином на ту поездку, оправдан работой и картинами.
Сейчас, в ноябре 1888-го все деньги, потраченные на поездку, уже двух
человек не приносят ни одной картины. «Плюй Маня, я угощаю!»(вспомните цели, заявленные Вином "Если двое могут есть на те деньги, что ест один")
   Это не может не расстраивать Винсента. Ведь даже просто жить за
счет брата для него мучительно больно. А шиковать, совершая
экскурсии – это просто преступление.
Но в письме после этой поездки брату мы видим, как он гасит свой
гнев самоунижением, и восхвалением гогена.
Между тем он четко осознает свою часть в предприятии Теовин –
писать картины, точно такая же задача была у Теовин). Он
пытается, по научению гогена, писать из головы. Вообще гоген умеет
очень хорошо объяснять, почему он не хочет(не может?) писать с
натуры. Он подвел под это нежелание бороться с натурой, со светом
пейзажей, целую теорию. Она очень сильно отличалась от теории
пуантилизма Сёра, основанной на научных данных, и теории
прочувствованной Природы Ван Гога, которая сродни системе Михаила Чехова, когда актер вживается в образ.
   Ван Гог предупреждает Бернара о тупике, в который ведет их с
гогеном новаторство чуть позже, после отъезда гогена из Арля, но в
тот момент он просто не мог противиться "гуру". И на эту роль гуру, или,
если точнее апостола новой Южной мастерской, где должны быть еще
и Бернар, Лаваль, а возможно и другие художники, он, Ван
Гог выдвинул гогена сам. Значит надо соответствовать и подчиняться.
  Единственная совместная картина того периода – портрет
арлезианки.  История его создания описана в письме уже после отъезда
гогена. Эскиз был написан Гогеном, а Ван Гог закончил картину. Но
даже такой малейший долг Вин не мог себе позволить. Он писал брату,
что картина принадлежит гогену.
Вам, уважаемый читатель известен такой тип людей, которые считают,
что жить надо легко и весело, смеяться можно над всем, кроме себя.
гоген относился именно к такому типу. Вам известно и то, что смех
может быть глубоким и добрым, а может быть презрительным и злым.
Легко идущие по жизни обвиняют тех, кто не готов смеяться над всем
в тяжести жизни. - Не бери ты это всерьез! - говорят они тем, кто
решил в чем-то дойти до самой сути. В пути к сути можно посмеяться
над собой, идущим. Но если относиться несерьезно к работе – ни к
чему не придешь, останешься поверхностным.
«Знать обо всем понемногу и все об одном» - наш любимый принцип.
Есть достаточно вещей, смех над которыми – признак отсутствия
такта. Смех над мужеством, например. Или смех над религиозным
чувством человека. Смех над Любовью к Женщине. Презренный гоген
смеялся над любовью Винсента к искусству. Над его упорным
желанием передать красоту Природы, а не создавать собственную
фантастическую природу в картинах. Вполне понятные восторги его
творчеством, вызванные самоуничижением Винсента, гоген принимал
как грубую лесть, и относился к соседу по Желтому Дому, как к
простому рабочему, попавшему в один дом с гением – снисходительно.
Надеюсь, что Вы, уважаемый читатель держите в уме, кто здесь
платит, а значит, заказывает музыку. Можно достаточно долго
укрощать дикого коня, по имени «Гнев» , пока ограда прочна и никто
не открывает ворота.
Но если Вы видите, что к естественному желанию гнева вырваться
наружу прибавляют плетку презрения, и взламывают ограды
приличного поведения – прорыв гнева неизбежен.
Если и был тот, брошенный в гогена стакан, то этот прорыв был
вполне обоснован.
Давайте посмотрим, сколько писем отправлял Винсент до приезда
гогена, и сколько в те три месяца, когда они жили вместе. В августе и
сентябре письма поступали почти ежедневно. За три месяца, пока гоген
был у него, Винсент написал семь писем брату.
И те немногие, совершенно сухие, неживые. Правда, за три месяца
гоген отговорил Винсента участвовать в двух выставках,
предложенных Тео. При этом сам гоген собирается выставляться в
выставке в Брюсселе, а значит – уезжать. В 1989 году он пролезает на
всемирную выставку в Париже с черного хода. Дело в том, что в одном
из кафе поставщик не успел к открытию вставить зеркала в ниши на
стенах, и несколько художников предложили заполнить ниши своими
картинами. Теовин отказались участвовать в этом сомнительном
предприятии. Выставка получилась провальной.
оранжевая революция

Обрезание Ван Гога

14.
Мы постараемся   не скатываться в простые объяснения
сложнейшего внутреннего мира Винсента. Но, достоверно
зная закон Мейера, назовем следующую главу
УПРОЩАТЬ – СЛОЖНО. УСЛОЖНЯТЬ - ПРОСТО
Попробуем выделить главное, как Винсент улавливал главное в
пейзаже и фигуре, и нескольким мазками передавал суть. Насколько
сложное это дело – судите сами. Только указатель имен, к «Письмам
Ван Гога» составляет восемнадцать страниц, а ведь он не только
помнил эти имена, но и знал об упомянутых людях, в основном
художниках, и их творчестве очень много.
Причина первого срыва Ван Гога, высказывание о намешанных
красках в картинах, как в супе, собственно была соломинкой,
переломившей спину верблюда.
524
— ок. 14 августа… Мы с Гогеном обязаны все предусмотреть. Мы
должны работать, должны иметь крышу над головой, постель,
словом, все необходимое, чтобы выдержать осаду, в которой нас
держат неудачи и которая продлится всю нашу жизнь… Короче, вот
мой план: жить, как монахи или отшельники, позволяя себе
единственную страсть — работу и заранее отказавшись от
житейского довольства…
Будь я так же честолюбив, как он, мы, вероятно, никогда не сумели
бы ужиться.
За несколько месяцев до приезда гогена Винсент писал брату:
Но я не придаю никакого значения моему личному успеху,
процветанию. Мне важно лишь, чтобы смелые начинания
импрессионистов не оказались недолговечными, чтобы у художников
были кров и хлеб насущный. И я считаю преступлением есть этот
хлеб в одиночку, когда на ту же сумму могут прожить двое.
Собственно это и было программой Вина. Мы повторимся, «чем бы
дитя не тешилось..» для Тео было вполне актуально. Да просто
ответить на все письма брата он физически не мог. Мы знаем это из
писем самого Вина, в которых он в первые годы занятий живописью
упрекал Тео. Но чем дальше он жил и мучился ответственностью за
нерентабельность предприятия Теовин, тем реже появляются эти
упреки, а с начала 1888 года, когда Вин перебрался в Арль, исчезают
вовсе. Но жалобы на полное отсутствие общения с равными,
понимающими в искусстве людьми, присутствуют почти в каждом
послании. Глядя на список имен, мы подумали, а были ли такие
вообще? Бернар, Ван Раппард, вот собственно и все. Вулкан,
извергающий море информативной лавы, требование правды, как
воздуха, нетерпимость к любой форме фальши ни в чем, а уж тем более
в искусстве, энциклопедическое знание истории живописи, биографий
художников, и их картин, от греческих и африканских примитивов до
импрессионистов и японцев – все это предъявляло к собеседнику такие
требования, поднимало планку на такую высоту, что попытаться взять
ее мог только очень смелый человек. Как до поэзии Михаила
Щербакова – надо дотянуться. Тео знал гогена, и, судя по всему,
надеялся, что два таких разных человека смогут сосуществовать, как о
том писал ему брат. Тем более, что гоген на тот момент не имел много
вариантов, и очень зависел от Тео, прилагавшего усилия по созданию
ему имени, не стесняясь обхаживать такого серьезного коллекционера,
как Роден, убеждая серьезных критиков, как Альбер Орье, с которым
был знаком, и пытаясь привлечь внимание Мопассана к интересной
судьбе художника. Вот только нам сдается, что все эти люди, как
только встречались с гогеном, теряли всяческое желание писать о нем,
хотя известно, что Роден чуть позже, когда символисты приняли
гогена в свою команду, и о нем стал писать "великий" критик Мирбо,
стал покупать картины гогена. Книгу о гогене напишет Моем. Но и
Роден и Моем – гогеновского поля ягодки. 
Возникает вполне резонный вопрос. Если у Тео было такое влияние в
мире продаж, почему он не пытался сделать имя и продать картины
брата?
Мы уже говорили, что у Вина с известностью, и всем вытекающими
отсюда последствиями были очень сложные отношения. Он называет
возможный успех импрессионистов пьянкой, после которой
обязательно наступит похмелье. И вот этого похмелья он очень
опасается – грозного испытания славой. Огонь и воду - готов принять.
Но только не медные трубы. Пусть они звучат на похоронах и после
них.
Ван Гог приводит слова Каррейля, о светлячках в Южной Америке.
Они так ярко светятся, что тамошние дамы прикалывают их на платья,
для украшения. Вот этой булавки-известности в позвоночник Вин
очень боится. И хочется и колется. Слой жирка на обнаженных нервах
приведет к потере способности писать, а для него «писать» и «жить» -
неразделимы. Думаем, что в чем-то гоген был прав, называя братьев
Теовин расчетливыми голландцами. Расчет был очень тонкий – двигать
гогена, желавшего славы, в надежде, что с ним вместе узнают и
Винсента Ван Гога. Да вот только расчет этот был изначально неверен,
как показала дальнейшая история талантливого негодяя гогена.
Мы сейчас позволим себе нарушить хронологию, и забежать вперед,
только для доказательства ошибки расчетов Теовина.
22 февраля 1891 в Париже открылась большая, широко
разрекламированная символистами выставка работ гогена, на которую
пришел и Бернар. Гоген не пригласил друга участвовать в ней, ни
словом не обмолвился о его существовании. За полгода до этого погиб
Винсент Ван Гог, месяц до этого, 21 января произошла трагедия с Тео,
умер от тоски. И сохранилось письмо гогена Бернару, в котором
маленькая дрянь отчитывает Эмиля за желание сделать посмертную
выставку картин Ван Гога. «Нас и без его картин считают
сумасшедшими, а это мешает продажам!» Эта записка – вторичное
убийство братьев, Теодора и Винсента.
В это же время с Гогеном порывает Шуфф. Причиной многие
исследователи считают то, что гоген приставал к жене Шуффенекера,
но нам видится более глубокая причина – смерть Теовина показала
двум художникам, с кем они дружили, кого поддерживали и кем
восхищались. Подленький маленький проходимец, безусловно
талантливый, но нерукопожатный для творца. За женой Шуффа он
достаточно долго ухаживал, а вот разрыв произошел именно в этот
месяц.
Так бывает, что вдруг открывается все, что ты и раньше видел в
человеке, но прощал, прощал, прощал. И вдруг он делает что-то такое,
что раньше бы вроде и простил, но именно по совокупности поступков
говоришь себе ВСЕ! ХВАТИТ!
   Вернемся же в Арль осени 1888. Итак, ясно, что постепенно Вин
начинает понимать, с кем он попал в одну лодку. О низкой
образованности гогена много написано, но мы руководствуемся не
рассказами, а фактами. Достаточно открыть, можно не читать, его
рукопись «Ноа-Ноа», чтобы убедиться, что гоген даже рукой в прыжке
не мог достать планки, которую Ван Гог в своих письмах перелетал,
даже не замечая ее высоты. При этом у коротышки амбиции гения, а у
Вина, патологическая скромность простого рабочего, ни в грош не
ставящего достигнутое, потому что до совершенства портретов его
любимой Дамы-Природы, перед его глазами очень далеко. В такой
ситуации споры достигают невыносимого накала.
Винсент подчиняется, пытается рисовать фигуру без натуры. А что ему
остается делать Расходы брата на организацию Южной Мастерской
заставляют его терпеть все выходки «друга гогена». Для человека,
любящего учиться это совсем не трудно. Пока учитель не пытается
сломать его внутреннюю суть, стержень, который четко видит путь к
цели. Научиться есть чему и у идиота, а гоген, при всей его
необразованности, все же не идиот и несколько лет учился у Писсаро.
Но, если вспомнить Шекспира:
"…А то кто снес бы униженья века,
Неправду угнетателей, вельмож
Заносчивость, отринутое чувство,
Нескорый суд, и более всего
Насмешки недостойных над достойным.
Бессмертный Шекспир нашел бы той осенью в Арле хороший сюжет
для серьезной драмы.
оранжевая революция

Обрезание Ван Гога

Остановка в нашем повествовании о гибели Винсента Ван Гога вызвана несколькими причинами. Но это все видимые и достаточно внешние причины. Внутренние причины, которые заставляют нас искать внешние оправдания, намного сложнее и весомее. Переживания, связанные с «Осенью в Арле» нам очень неприятны. До сих пор мы писали достаточно спокойно, насколько

может писать спокойно неравнодушный к другу, убитому жестоко и цинично, человек. Мы приводили цитаты из писем, источники и все остальное, требуемое для подобного обвинения. Но чем быстрее мы приближаемся к сентябрю 1888 года, чем больше мы рассматриваем картины того периода, читаем письма Вина, тем менее спокойно можем говорить, тем страшнее нам видится трагедия, разыгравшаяся в те три месяца в захолустном городишке Прованса, в Арле. Картины Ван Гога, написанные «до» и «после», показывают внимательному человеку страшную потерю для живописи.

Способный видеть зарождающееся, поймет, что мы потеряли, и кого сначала довел до сумасшествия, а затем дважды убил гоген. И, если учесть, куда он после всего этого завел живопись, то вина его будет настолько страшной, что талантом ее не покроешь.

«Я не интересуюсь личностью, мне нравятся стихи» написала мне сейчас одна очень симпатичная особа.

дантес ван геккерн, говорят, писал неплохие стихи. Но мы с Вами, уважаемый читатель, не станем их читать, как и смотреть картины гитлера.

Так вот, о внутренних причинах. Проиграет дело прокурор, взявшийся обвинять убийцу друга. Эмоции от описания этой "расчленёнки" убьют холодное изложение фактов. Но мы не собирались составить просто обвинительное заключение, и выдвинуть его в суде. Целью нашей работы было рассказать всем интересующимся, что им скармливают, называя это "правдой о Ван Гоге и гогене". Сплошные заменители правды, вроде Е245, заменителя мяса, содержащегося в мясных продуктах. И мы столкнулись с дилеммой: или мы станем продолжать писать в прежнем ключе, приводя выдержки и ссылки; или, как делает опытный адвокат, будем говорить сплошной, непрерывной речью, направленной к Вашим сердцам, уважаемые присевшие (у экрана) заседатели.

Землетрясение на Таити стало нам тем знаком с Небес, который подсказал нам, что второй путь наиболее верен.



Дело в том, что гоген умер на Таити. И самым достоверным источником об этом чудовище мы считаем книгу шведского ученого Бенгта Даниельсона (Bengt Danielsson) «Гоген в Полинезии». Этот ученый, чуть ли не единственный автор, из известных нам, подошел к биографической книге, как к нормальному научному исследованию: источники, библиография, максимальная достоверность. 

Б-жественное наказание по принципу «мера за меру», в случае с гогеном, было соблюдено полностью, и настигло довольно скоро. Его обманули те, кого он считал своими друзьями. Они бросили его умирать в нищете, настоящей, а не вымышленной, и в одиночестве.

Но давайте вернемся из 1903-го в август 1888-го.

Вин находится в самом светлом своем состоянии. И картины, ежедневно выходящие из под его руки, наполнены этим светом. Природа Прованса позволила ему слиться с ней, впустила в свое сокровенное, поддавшись неимоверному натиску его огромной жизненной силы. Фигуры почтмейстера и зуава , натюрморты с подсолнухами, пейзажи – все получается. Картины настолько точны и соответствуют натуре, что Винсент в письмах позволяет себе чуть-чуть гордости. Гоген должен оценить эти несомненно удачные картины. Но скоро он напишет брату

562 первая половина декабря1888

Гоген советует мне смело давать волю воображению: то, что создано воображением, всегда кажется более таинственным...

А о таинственном можно больше говорить и его проще продавать, превращая искусство в шарлатанство,  добавим мы. Но эти забеги вперед отвлекают от нити повествования.

Весь август и сентябрь наполнены желтым цветом, цветом подсолнухов и полей, желтым солнцем, которое так давно пытался изобразить, и одновременно картинами ночи, ночного кафе. Синего с желтым.

  Дополнительные расходы брата в письмах приобретают вид капитальных вложений, сулящих прибыли в ближайшее время. Кроме того, что Тео приобретает керамику гогена, он субсидирует покупки Вина к приезду гениального друга. Южная мастерская, где будут останавливаться «бедные клячи» – современные художники – начинает приобретать видимые очертания. Вопреки планам гогена вовлечь в поддержку художников своих братьев-банкиров.

498 — ок. 16 июня

Нахожу довольно странной одну подробность проекта Гогена. Сообщество обещает оказывать художнику поддержку при условии, что последний предоставляет ему десять картин.

Если на это согласятся хотя бы десять художников, банкиры прикарманят для начала сразу сто полотен. Дорого же обойдется поддержка этого еще не существующего сообщества!

Желтый домик, любовно написанный Вином – обитель истощенных. Тео – покровитель и меценат, покупающий их творения.

  Мы не раз говорили о том, что Винсент имел очень хорошее художественное образование. Его письма – пособие художникам, написанное не искусствоведом, а знатоком искусства, посмотревшим в подлинниках огромное количество картин в музеях Гааги, Антверпена, Амстердама, Лондона и Париж, Монпелье и Марселя. Почитайте письмо Бернару:

Б 13                                                   [Арль, конец июля 1888]

Что до тебя, то я всячески настаиваю, чтобы ты сначала тщательно изучил великих и малых голландцев, а потом уже судил о них. Ведь в данном случае речь идет не просто о драгоценных камнях, но о чуде из чудес.

И потом мало ли стразов среди бриллиантов?

Я, например, двадцать лет изучавший школу моей страны, в большинстве случаев просто молчу, когда речь заходит о ней, — настолько неопределенны и расплывчаты мысли людей, спорящих о художниках севера.

Тебе же я могу сказать одно: «Присмотрись к ним получше — право, они стоят того». Вот, скажем, я утверждаю, что луврский Остаде, «Семья художника» (мужчина, женщина и десяток малышей), — картина, достойная бесконечного изучения и размышления, равно как и «Мюнстерский мир» Терборха. Если же художники, даже те из них, кто приходит в Лувр изучать голландцев, сплошь да рядом не замечают тех картин, которые я лично предпочитаю остальным и нахожу самыми изумительными во всей галерее, то я не удивляюсь этому, так как знаю, что мой выбор обусловлен таким знанием предмета, какое отсутствует у большинства французов.

При этом сын пастора воспитан в скромности, граничащей с самоуничижением. Противодействие этих сил внутри человека рождает Художника, как противодействие сил в часах рождает время. Глядя на картины, написанные в Арле, Вин не мог не видеть свой прорыв за пределы возможного. Но скромность не позволяла ему признать очевидное – ежедневное создание шедевров. Желание уйти в тень, отдать первенство кому угодно, хотя бы и гогену, снисходительно готовому одеть на себя лавровый венок - это вполне нормальное чувство скромного человека.

Своими манипуляциями «поеду - не поеду в Арль» биржевой маклер начинает в сентябре «свою игру на уничтожение», а закончит в декабре "уеду – не уеду из Арля". Нет для благородного человека, какими, несомненно, и по происхождению и по жизни, являлись братья Ван Гог, страшнее и невыносимее состояния, чем неопределенность. «Да. Нет. Прямая линия. Цель» - так Ницше выразил суть благородного человека.

Если мы попытаемся, от противного, коротко выразить суть низкого человека «Да, но если…Нет, но может быть…Зиг-заг…Цель? Хорошо поесть! И, желательно, за чужой счет»

Страшно то, что при столкновении двух таких людей побеждает второй тип. Но Время - самый правдивый джентльмен, всё расставляет на свои места.

  Добившись своими «сомнениями»  от Тео, покупки двух картин,  Гоген отправляется в Арль.

Что он там встречает? Испачканного красками мыслителя, которому физическая пища давно неинтересна. Продажа – не цель. Бордель – не место удовлетворения похоти, а место для размышления. Какой прекрасный объект для надменного смеха!

  «Арль – это самая жалкая дыра на юге» Так гоген оценивает то, что Винсент называет «южной Японией во Франции».

Но на стенах Желтого дома висят «Подсолнухи» и оценить их стоимость, в случае появления у Вина имени – гоген в состоянии. Не говоря о портретах. Никогда еще, со времен Рембрандта, цвета не отображали характер натуры так, как в портрете почтмейстера, или лейтенанта Милье, и в японском автопортрете.

Теперь давайте зададимся вопросом, что думает биржевой маклер, увидевший потенциально сильного конкурента своему товару, при этом конкурент заглядывает в рот, и не очень понимает, какой денежный потенциал заложен в его картинах. Прочитав много, из написанного этим прохвостом, мы позволим себе это предположение, поскольку мышление его было очень примитивным. Так часто бывает с теми, кто считает себя умнее всех.

«Никакой иронии человек в измазанной краской синей робе не понимает. Ему не ведомы удовольствия материального мира. Он постоянно мучается расходами своего состоятельного брата, и рассуждает о высоких материях, пребывая в совершенной нищете, не понимая, что смешон. Но его брат, он силен в продвижении к цели – продаже. И пятьсот франков – вполне серьезная сумма за терпеливое отношение к этому сумасшедшему…А что? Это идея! Сделав из него сумасшедшего, я убиваю несколько зайцев сразу. Покупать картины сумасшедшего может только такой же, как он. Кто захочет признать себя дебилом? Спасибо обывателям Арля, подсказавшим такую простую и беспроигрышную схему. Ведь они уже несколько месяцев наблюдают явление сумасшедшего в своем маленьком городе. В Париже его не заметили. Рядом с Тулуз Лотреком,  Винсент Ван Гог выглядел верхом разумности. А Сёра, и Синьяк, уважающие этого придурка, коими сами являются со своими точками на холсте, разве они признаются, что общались с дебилом?     Винсент водит меня по окрестностям Арля и взахлеб расхваливает виды. Какая мне разница, что вокруг меня?! Важно то, что внутри. Фантастическая декорация – вот то, что пользуется спросом. И разговоры о мистическом содержании картин, понятных только самому художнику. А потому предложение должно быть направлено в эту сторону. Но доказать, что этот знаток искусства сошел с ума – надо не кому-нибудь, а его брату. Тем более, что Винсент и сам не уверен в своей вменяемости. Он говорил, что у них есть сумасшедшая тетка.»

Все дальнейшее пребывание гогена в Арле было подчинено этой цели.

Винсент в письмах требовал, чтобы художники позировали друг другу. Не просил, а требовал. За такую натуру не надо было платить, при этом в один сеанс получалось два портрета. И еще он приветствовал автопортреты. Где еще можно найти натурщика, согласного сутками сидеть напротив художника?!

Автопортрет гогена он ставил выше любой из своих картин. Ясно, что гоген сразу выменял "Подсолнухи"

гоген пишет портрет Винсента. Портрет сохранился, и он является самой веской уликой лжи и преступления, сохраненного Временем. Отметим, что гоген гениальность «Подсолнухов» приписывал собственному влиянию на Ван Гога.

«я взял на себя задачу просветить его, что мне было легко сделать, так как я нашел в нем богатую и благотворную почву…С этого времени Винсент достиг удивительных успехов, кажется он понял, что в нем было, и отсюда вся эта серия – подсолнухи за подсолнухами в великолепном солнечном свете»(Роберт Уоллэйс «Мир Ван Гога» М. «Терра» 1998г)

И на портрете, сумасшедший Ван Гог рисует подсолнухи. Между тем, из писем Вина известно, что все «Подсолнухи» написаны до сентября 1888 года. А гоген приехал в конце октября.

«Это действительно я, только сумасшедший!» - заключает Винсент, глядя на свой портрет. Сохранилось еще два прижизненных портрета Винсента:

портрет пастелью Тулуз Лотрека, написанный в Париже за год, до портрета гогена, и в то же время написанный Арчибальдом Патриком, английским художником. Ничего общего с портретом гогена на них нет. Хотя, если мы посмотрим на гогеновский портрет Меира де Ханана, на чьи деньги он жил в Бретани после Арля, мы увидим не менее уничижительное отношение к тому, кто кормил автора.

Но если  случае де Ханана присутствует просто насмешка, Винсент же - действительно предстает сумасшедшим с признаками дауна, кои найти в интеллигентном лице голландского аристократа могло только богатое воображение биржевого маклера, навязанное только жаждой утопить конкурента. Ведь де Ханан не составлял конкуренции, а Ван Гог – таки да. При этом автопортрет гогена, себя, любимого, отличается завидной точностью и отсутствием каких либо синтезаций и искажения, а достаточно тривиальное, судя по фотографиям, лицо облагорожено высоким лбом. 

Гоген еще в Бретани с Бернаром создали новое направление – синтетическое.

Его девиз летом 1888 года сформулировал гоген:

«Не пишите слишком много с натуры. Искусство есть абстракция. Ищите абстракцию в природе, предаваясь грезам перед ее лицом, и прежде всего думайте о будущем творении» (продаже ИН)

Через год Винсент напишет Бернару:

«Крестный путь» — ужасен. Разве гармоничны в нем цветовые пятна? Я не прощу тебе банальности — именно банальности композиции. Когда Гоген жил в Арле я, как тебе известно, раз или два позволил себе увлечься абстракцией — в «Колыбельной» и «Читательнице романов», черной на фоне желтой полки с книгами. Тогда абстракция казалась мне соблазнительной дорогой. Но эта дорога — заколдованная, милый мой: она сразу же упирается в стену.

Не спорю: после жизни, полной смелых исканий и единоборства с природой, можно рискнуть и на это; но что касается меня, я не желаю ломать себе голову над подобными вещами. Весь год я работал с натуры, не думая ни об импрессионизме, ни о чем другом. Тем не менее я еще раз дал себе волю и потянулся за звездами, которые оказались слишком велики, и вот снова неудача. Теперь с меня довольно!(Выделено ВВГ)

Тем не менее, Винсент пытался действительно учиться у гогена. Маклер же получил в руки вожжи управления этой необъезженной лошадкой, но своеволие Вина было настолько сильнО, что …даже не знаем с чем сравнить…это, как тормоз и  газ нажать одновременно. Конец двигателю.  Да и их совместную кассу гоген срочно прибрал к рукам, включив в статью расходов «гигиенические прогулки» в местный бордель. Одно такое посещение стоило месячной дозы красок для Вина. Но ведь гоген навел порядок в красках, и его нужно понять.

Художники все же пытаются экономить на питании, и варят в Желтом доме на газовой горелке. Винсент в письме брату восхищается восточной кухней, которую знает гоген.

Но первая попытка Вина приготовить суп, оканчивается скандалом. Гоген заявляет, что Винсент готовит суп также, как пишет картины – как сумасшедший, беспорядочно смешивая компоненты. Вылив суп, они идут в кабак, где Вин кидает в гогена стаканом??????????(сведения от гогена, поэтому поставим много знаков вопроса).

Мы не сказали, что художники достаточно много пьют абсента. Есть желающие приписать сумасшествие Ван Гога этому напитку. Да чему только не хотят приписать?! Поиск простого объяснения сложнейшей личности – самая распространенная ошибка. А наши Мудрецы сказали совершенно точно "Гаон ве шеигаон ярду яхдав". "Гений и сумасшествие спустились вместе"

                                            

оранжевая революция

Обрезание Ван Гога

                                      13.

Зная нашу слабость к жизни и смерти Винсента Ван Гога, многие люди задают один и тот же вопрос

                               А что особенного в его живописи?

Что, нет других художников, современных ему и после него, способных так писать?! Их же, как грязи!

Когда перед нами человек, напичканный расхожими фразами «о вкусах не спорят», «а есть другое мнение», или желающие, глядя на картины отдыхать от работы чувств, или сравнивать картины с другими картинами, а не с Абсолютом, с картинами нарисованными Природой, (такие давно уже бросили читать эту нашу муть) мы обычно отделываемся таким анекдотом.

В Эйлате на конгресс пивоваров собрались производители пива. В перерыве между заседаниями хозяева компаний спускаются в буфет. Руководитель фирмы «Калсберг» заказывает свое пиво, «Туборг» -свое, «Голдстар» - свое. И так все компании. Представитель пива «Гиннес» берет «Колу».

На удивленный вопрос, почему он не берет пиво, отвечает вопросом

-         А что, кто-то взял пиво?

Где вы видели художников?

Но, шутками конечно можно отделаться, а мы взялись за нешуточное дело.

Что же такого особенного, неповторимого в многовековой истории искусства сделал скромный клерк из фирмы «Гупиль».

Возьмем для простоты понимания две картинки, написанные пером. Первую, – из письма брату, набросок картофельного поля.

Ясно любому, что в письме не рисуют картин. Набросок, ухваченное мгновение, не имеет никакого значения, ценности, а потому высокой точности исполнения здесь никто не ждет. Но, достаточно попробовать перерисовать эту маленькую картинку, как вы поймете – каждая линия, интервал между линиями, их наклон, толщина, начало и окончание, все подчинено передаче ощущения от наблюдения. Повторить в точности сможет разве что … фальшивомонетчик, но и он обязательно нарушит пропорции и собьется. Фигуры выверены и правдивы, не правдоподобны, а правдивы. Что же пишет в письме Вин?

«Небольшой рисунок наверху – это то, что я видел сегодня…

В действительности земля была великолепна. Я не считаю этот набросок достаточно зрелым, но я был поражен впечатлением, а что касается света и тени, они были действительно такими, как я тебе нарисовал…»

Не знаю точно, какими перьями тогда писали письма, но точно знаю, что не авторучками «Пайлот» с выверенной до десятых миллиметра толщиной линии.

В перерывах вынужденного безделья мы решили побаловаться такими современными инструментами, и попробовать повторить набросок, благо он небольшой. Несмотря на видимое сходство в этой, судя по затраченному нами времени исполнения, батальной картине, нет ни воздуха ни света, явно наличествующих у Вина. Какой силы должно было быть впечатление, и какой уверенной рука художника, чтобы схватить это все за несколько минут, пока мимо проходили сборщики! Может быть, они возвращались, но, если даже срисовывая с мертвой (живой) картинки, мы потеряли напряжение в фигуре, идущей за плугом, то как можно поймать его в движении. У нас получилась фигура актера, никогда не ходившего за плугом, но вынужденного позировать для съемки, тогда как у Винсента она напряженно вдавливает плуг в землю.

Кстати о фигурах. Большую часть денег, полученных от брата, Вин отдал натурщикам и мечтал, что научится делать портреты в один присест (читай - дешево) Отсутствие фигур в поздний период объясняется очень просто – экономией. Ведь он не мог халтурить, как гоген, писавший по фотографиям. Правдоподобие его не интересовало, а Правда без натуры и натурщиков на холст из Жизни не переходит. Хороший натурщик, как хороший актер – дорог и редок. Равнины и сады Арля и Бретани позировали, требуя в уплату только терпение, и огромное количество холстов и краски, потому как Дама-Природа изменчива ежесекундно и для того, чтобы поймать какой-то интересный эффект, иногда надо прийти на одно место несколько раз и испортить не один тюбик краски. Попробуйте, после такой тяжелой работы спокойно слушать умников, сравнивающих ее результат не с Самой Дамой, а с другими картинами, которые нарисовали другие художники, может, и пытавшиеся передать, но совсем другое состояние Дамы, а чаще не видевшие ее в лицо, или писавшие по памяти, в тиши студии, не желая мерзнуть на пронизывающем мистрале и испепеляющем  августовском солнце.

«Такое ощущение, что никто не видит заката» в сердцах пишет Вин брату.

Вторая картина «Скала у Монмажура». Это уже не набросок в письме – это полноценный этюд. Количество линий и точек несравненно с первым, но каждая из них находится на своем месте, имеет точно выверенные параметры и соответствует всему замыслу картины. Природа Израиля и Прованса во многом схожа, и мы находили в Иудее такие камни и уж конечно такие маслины. И должны ответственно заявить – каждая точка и линия на этом рисунке служит одному - передаче ощущения от  Природы. Штриховка, ее наклон, толщина линий – абсолютно точны и при малейшем изменении теряется вся гармония. При этом даны только те линии, которые служат цели – лишних нет ни точек, ни линий, ни штриховок, как в теле человека нет лишних органов.

Мы не видели оригинала, но смеем предположить, что в нем намного больше необходимых нюансов, плохо различимых даже на этой фотографии.

Увидеть главное, отбросить второстепенное, изобразить только главное, то, что создаст ощущение и у зрителя, при этом быстро и точно.

Похожесть или подобие виденному здесь совсем не играет роли, как не играет большой роли для читающего измененный порядок букв в слове. Мы все равно прочтем его и поймем смысл написанного. Если есть смысл.

ПО РЕЗУЛЬТТАМ ИЛССЕОВАДНИЙ ОДОНГО АНЛИГЙСОКГО УНВИЕРТИСЕТА, НЕ ИЕЕМТ ЗАНЧНЕНИЯ, В КОКАМ ПРЯОДКЕ РСАПОЖОЛЕНЫ БКВУЫ В СОЛВЕ.ГЛАВОНЕ, ЧОТБЫ ПРВАЯ И ПСЛОЕНДЯЯ БКВУЫ БЛЫИ НА МСЕТЕ.ОСАТЬЛЫНЕ БКВУЫ МГОУТ СЕЛДОВТАЬ в БЕСПОРДЯКЕ, ВСЕ-РВАНО ТКЕСТ ЧТАИТСЕЯ БЕЗ ПОБРЕЛМ.ПИЧРИОНЙ ЭГОТО ЯЛВЯТЕСЯ ТО,ЧТО МЫ НЕ ЧИАТЕМ КДАУЖЮ БКУВУ ПО ОТДЛЬЕНОТСИ, А ВСЕ СОЛВО ЦЛИКЕОМ

И вот в этой виртуозности передаче ощущения штрихами и мазками( как в этом тексте передача смысла буквами) – Ван Гогу не то что нет равных, еще много лет никто не приблизится к нему на несколько ступенек.

Наверное, Паганини в музыке достиг той же виртуозности, но мы вступаем на незнакомую зыбкую для нас почву.

А теперь представьте себе, что и в цвете Винсент достиг такой же виртуозности в передаче цветов, в соответствии цвета с рисунком, в гармоничном их сочетании, и в полном соответствии гармонии картины с Природой Прованса, которую любил до безумия, которую изучил до травинки, и изображая которую, как пишут любимую женщину, не мог позволить себе солгать ни в общем, ни в частностях.

«Я почти полностью перестал общаться с художниками, хотя и не могу точно объяснить, почему и как это произошло. Обо мне думают бог знает что и распространяют самые эксцентричные и скверные слухи; из-за этого я по временам чувствую себя одиноким и покинутым, но, с другой стороны, получаю возможность сосредоточить свое внимание на вещах, которые вечны и неизменны, иными словами, на вечной красоте природы.»

«Сегодня вообще удачный день. Утром я рисовал сливы в цвету, как вдруг поднялся жуткий ветер — такого я нигде еще не видел. Налетал он порывами, а в промежутках выходило солнце, и на сливе сверкал каждый цветок. Как это было прекрасно!.. С риском и под угрозой, что мольберт вот-вот рухнет, я продолжал писать. В белизне цветов много желтого, синего и лилового, небо — белое и синее. Интересно, что скажут о фактуре, которая получается при работе на воздухе? Посмотрим..»

оранжевая революция

Обрезание Ван Гога

                                            12.

Следующую главу, в которой попытаемся объяснить главный источник силы Винсента Ван Гога, назовем

                             Застенчивость

                                                          Призвав решительность и строгость,

                                                          Язык бахвальству отрубив,

                                                          Я признаю свою убогость,

                                                          Перед величием других.

                                                          И сколь бы тонко мне не льстили,

                                                          Какой бы мне не пели вздор,

                                                          Как джентльмен свое бессилье

                                                          Я сознаю с тех самых пор…

                                                                М. Щербаков

Писать о предмете, который нам неведом (ведь зная, что такое застенчивость, мы бы никогда не стали бы писать) - очень сложно. Но мы призовем на помощь тех, кто, достигнув многого, сохранил скромность и знает толк в этом вопросе: самого Вина, прекрасного поэта Михаила Щербакова – приведенные в эпиграфе его стихи – точно обозначенное  жизненное кредо Винсента Ван Гога – и Вадима Ротенберга, ученого-психиатра и, в то же время,  замечательного поэта, эссеиста, публициста.

Даже когда признание заслуг в живописи стало бесспорным, когда знаменитые критики, в частности Орье и Гюйсманс, стали публиковать статьи о   творчестве Ван Гога, это вызвало резкое возражение Вина. Только гляньте, что он пишет в благодарном письме критику:

«Горячо благодарю Вас за Вашу статью в «Mercure de France», которая меня крайне поразила. Она мне очень нравится сама по себе как произведение искусства; мне кажется, Вы умеете создавать краски словами. В Вашей статье я вновь нахожу свои картины, только в ней они лучше, чем на самом деле, богаче, значительнее. Но я чувствую себя очень неловко, когда думаю, что все, о чем Вы пишете, относится к другим художникам в значительно большей мере, нежели ко мне, например, и прежде всего к Монтичелли. Вы пишете обо мне: «Он, насколько мне известно, единственный художник, передающий колорит вещей с такой интенсивностью; в нем чувствуется металл, сверкание драгоценных камней». Но если Вы зайдете к моему брату и посмотрите у него один из букетов Монтичелли в белых, незабудковых и оранжевых тонах, вы поймете, что я имею в виду»

Или в том же письме о гогене:

Хочу всем этим сказать лишь, что Вы приписали мне то, что могли бы скорее сказать о Монтичелли, которому я многим обязан. Многим обязан я также Полю Гогену, с которым работал несколько месяцев в Арле и с которым еще до этого встречался в Париже.

Гоген — это удивительный художник, это странный человек, чья внешность и взгляд смутно напоминают «Портрет мужчины» Рембрандта в коллекции Лаказа. Это друг, который учит вас понимать, что хорошая картина равноценна доброму делу; конечно, он не говорит этого прямо, но, общаясь с ним, нельзя не почувствовать, что на художнике лежит определенная моральная ответственность.

И это пишет о человеке, который никакой морали не признавал, заражая на Таити сифилисом тринадцатилетних девочек, не говоря уже о моральной ответственности художника. О влиянии гогена на живопись Ван Гога – это просто ложь гогена, которую Вин, чтобы не выставлять вруна в таком неприглядном виде, до конца поддерживал. Так что Ван Гог приписывал гогену свои мысли.

В пасторской семье воспитывали скромных детей. Все заслуги сравнивались с Абсолютом, с б-жественным Призведением, а не человеческим.

Изучая для этой работы http://rdavid.livejournal.com/47211.html в еврейской Традиции историю Самсона (Шимшона), Судьи и героя еврейского народа, на примере жизни которого воспитываются сотни поколений евреев, мы узнали источник силы его, позволившей начать освобождение от филистимлян. Не мышцы и правильное питание, не тренировки и гимнастические упражнения, а скромность, не смотря на значительные заслуги, и, как плата за скромность, за преданность своему делу - неимоверные силы Свыше, позволившие совершить все подвиги.

Мы не нашли в письмах Вина упоминания о Самсоне, но, думаем, что от своего малолетнего учителя Библии Мендоса Да-Косты он знал эту историю.

В истории живописи Ван Гог стал героем, совершившим невероятные подвиги в живописи, подобные подвигу Рембо во французской поэзии, кои еще долго никто не сможет повторить, и, если продолжить сравнение с Самсоном, то он был и судьей, беспристрастным, милосердным и добрым, благодаря суду которого для нас сохранились многие шедевры живописи, того же Монтичелли, Сезана, Синьяка, Сёра, Бернара. Именно исходя из суждений брата об этих художниках, Тео покупал их картины для галереи, не получая благодарности хозяев, но тем самым сохранив их для искусства. И даже делал подборки картин импрессионистов для Терстеха в Англию и Голландию. Судить о живописи так, как делал это Вин, в те времена практически никто не мог. Все, общавшиеся с Винсентом, точнее все, у кого хватало терпения для общения с ним, отмечали огромную образованность Вина и точность суждений о картинах.

Тех, кто, перевирая его слова, приписывают Ван Гогу восхищение "посредственными" художниками, вроде Милле, Коро и Делакруа я отправляю к письмам. Читайте. Только Рембрандта и Вермера Дельфтского, да еще Бройгеля Мужицкого, Вин безоговорочно считал великими художниками. У остальных он отмечал достоинства и видел недостатки, при этом, как и полагается скромному и воспитанному человеку, первые увеличивал, а вторые – не выпячивал. Так действует настоящий судья.

Если продолжить сравнение с Шимшоном, которого звали Бадан(ивр.одиночка), то и здесь мы увидим, схожесть. Война Винсента в одиночку, с неимоверно трудным противником, когда Тео, единственный, кто помогал и выслушивал, при полном непонимании окружающих, хотя именно для них и прилагал он неимоверные усилия, преодолевая железную стену между тем, что чувствуешь и тем, что можешь изобразить.

Шимшон, воюя с плиштим, имел тот же расклад, только вот в качестве помощника у него выступал Б-г, кода для Вина богом и судьей был Тео. Но непонимание окружающими целей и методов его борьбы, когда только после его смерти народ, при помощи пророка Шмуэля осознал величие деятельности своего Судьи, разве не сходна судьба Винсента с судьбой Шимшона?!

А наказание бессилием за малейшие проявления гордыни – разве не роднят этих двух героев своего времени?

В письме к Орье читаем:

« В следующую партию картин, которую я пошлю брату, я включу этюд с кипарисами для Вас, если Вы доставите мне удовольствие принять его на память о Вашей статье. Я еще работаю над ним в данный момент и хочу ввести в него фигуру. Кипарисы — самая характерная черта провансальского пейзажа, и Вы почувствовали это, когда написали: «даже черный цвет». До сих пор я не мог написать их так, как чувствую: эмоции, охватывающие меня при соприкосновении с природой, иногда вызывают у меня обмороки, и в результате я по две недели бываю не в состоянии работать. Тем не менее, до того как уехать отсюда, я рассчитываю вернуться к этому мотиву и приняться за кипарисы.»

Не зная умеренности ни в чем, кроме траты денег, Вин стал жертвой застенчивости. Великий РАМБАМ(хр. Маймонид мус. Ибн-Маймун) признал застенчивость крайностью, противоположной бахвальству, а серединой – скромность.

Удержаться на этом лезвии, на этом золотом пути скромности, когда в мире искусства тебя толкают со всех сторон то в  сторону бахвальства, то в другую – очень тяжело.

Вадим Ротенберг, чьё словосочетание «талантливый негодяй» мы часто используем в этом тексте, живи он лет на сто раньше, помог бы Вину вот такими словами из книги "Образ "Я" и поведение, как помог нам этой замечательной книгой:

Восприятие себя как человека творческого является важнейшим компонентом творческого акта. Это вовсе не означает отсутствия критики к результатам собственной деятельности. Напротив, по-настоящему творчески одаренные люди весьма критичны к результатам собственного творчества. Но есть одно важное условие: эта критичность проявляется только после "инсайта", после озарения, когда новое уже создано, а не в процессе его зарождения. Критическое отношение - свойство левого полушария мозга, достояние сознания. В момент же зарождения нового (идеи или образа) правое полушарие должно быть свободно от безжалостного критиканства приземленного и ограниченного сознания. Оно должно иметь право на полет, на бесчисленные пересечения и столкновения образов в планетарном пространстве правого полушария, ибо только из этих столкновений может быть высечена искра озарения.

Такую свободу от критики сознания человек может приобрести либо в особых состояниях сознания (гипноз, медитация), либо благодаря исключительному доверию к собственной интуиции, к творческому началу в себе. Вера в собственную незаурядность - исходное условие творчества. Поэтому лишены всякого смысла ханжеские разговоры о высокой моральной ценности скромности. Идея эта рождена ничтожествами, стремящимися уравнять с собой людей выдающихся. Скромный талант - это бенгальский огонь, он не зажигает. Без ощущения в себе сил, превосходящих обычные, человек не способен к тому упорному поиску, не считающемуся с потерями и поражениями, без которого творчество немыслимо. Без ощущения творческого всемогущества человек не рискнет провозгласить то, что еще не понято и не принято современниками. Однако это чувство никак не связано со стремлением продемонстрировать свое превосходство перед другими людьми, с тенденцией их унижать и третировать. Совсем напротив, безвкусное противопоставление себя другим и стремление утвердиться за счет других всегда является следствием глубоко скрытого мучительного комплекса неполноценности, который человек стремится преодолеть, унижая других. Тот, кто знает себе цену и высоко себя ставит, не унизится до демонстрации превосходства - ему вполне хватает его самоощущения. Более того, это самоощущение нередко способствует доброжелательности и приветливости, которые так естественно вытекают из внутренней гармонии.http://rjews.net/v_rotenberg/book.htm