Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

оранжевая революция

Рега

2. Бет.

“Ничего себе бабуля” - подумал Геда, быстро набирая  адрес “маскирут Сан’едрин”* на экране. “Мири? Мне нужен срочно коридор от Ватикана до Тель-Авива! Отставь кофе и сделай!” Лицо девушки вытянулось в удивлении: шеф не мог видеть на экране стакан в ее руке.

    - Гедалья, ты как всегда интуитивен! - фраза выскочила у девушки непроизвольно.

- Мири, чтобы представить секретаршу в Иерусалиме с кофе - не нужна интуиция!

    “Когда я сменю эту Мири?” - подумал Геда и тут же взял себя в руки, улыбнулся - коридор уже есть. Работала она быстро, а болтливость исчезнет после свадьбы. Только что сделала помолвку, так что недолго ждать осталось. Геда привык, что секретарши у него долго не задерживались, но новых у него не было. Двора, Менуха,  и вот молоденькая Мири. Двора ушла восемь месяцев назад , а Менуха полгода назад в родовой отпуск, почти одновременно, и пришлось взять третью. Скоро и она станет рожать, Беизрат-А-Шем,  но тогда выйдет Двора.

Барух-а-Шем - Благословенно Его Имя. Слава Б-гу –  о событиях прошедших. 

маскирут Синедрин – секритариат Сан’недрина.

Беизрат-А-Шем - С помощью Его Имени С Б-жьей помощью – о будущих событиях.



Учитель давно предлагал подходящего парня, но увольнять Гедалья не любил, да и опыт у его секретарш был колоссальный. Иногда достаточно было одного слова, из сложившегося между ними жаргона, чтобы все было понято и сделано на самом высшем уровне, и при этом никто посторонний не понимал, что  сказано.

          “Крылья” - была его слабость. Вот и это, новенькое с иголочки, для покупки которого ему пришлось добавить из своего кармана,  пригодилось. Учитель не согласился, на самое  скоростное, как Геда его не уговаривал, как не объяснял, что бывают случаи, когда особые поручения Санедрина требуют скоростных перемещений.

Вот он - случай. За четверть часа, включая взлет и посадку, пересечь Средиземное море.  

  Он не ожидал такой прыти от столетней женщины. Хотя, Учителю было не намного меньше, но иудейские мудрецы всегда отличались долголетием, а особенно живущие в современной Иудее. Чистый воздух, здоровая, кошерная пища, медитации, сделали среднюю продолжительность жизни мужчин - 88 лет. А Учитель еще и силен физически - делает упражнения, йоги позавидуют! Двадцать лет назад, когда его Сара приобщилась к предкам, он женился на Лее, поразив весь Сан’едрин. Лея была на 20 лет моложе его старшей дочери, и ровесница внучки.

Авторитет Учителя заглушил все сплетни, а когда Лея стала рожать - вообще все утихло. “Ла бриют!”*.

   Геда  часто встречал Лею в первые дни после “микве” *и видел  неподдельную счастливую улыбку довольной мужем и жизнью женщины.

  Коридор сделали на дипломатической высоте, и можно дать Мири вести, а самому обдумать детали. Музей в Ватикане практически ничего не дал. За все две тысячи лет Менору*  из Второго Храма не видел никто. Информация держится в таком  секрете, что когда Глава Сан’едрина заговорил с Папой Пием Пятым (ППП - в просторечии) о ее передаче Иудее, того хватил удар.

Это и стало окончательным подтверждением того, что её не переплавили, а хранят.   Иудея тогда предложила в три раза больше золота, чем в этом двух метровом светильнике, но Ватикан упирался, понимая, что для иудеев это не просто золото - это духовный аспект, не поддающийся никакому материальному исчислению, за который можно получить от богатейшей, благословенной Всевышним Иудеи, все что пожелаешь. С этой Менорой связано Чудо Хануки*, когда масло в светильнике не иссякало. С Менорой связана История Народа Авраама, Ицхака и Яаакова-Израиля.  Когда Великий Коэн заходил в Храм…. 

Ла бриют – на здоровье. 

Микве - ритуальный бассейн, с чистой, проточной водой. Женщины после цикла проходят в нем ритуальное очищение, после чего она становится доступной мужу.

Менора - семисвечник.

Ханука – зимний праздник, связанным с чудом, произошедшим в восстание Маккавеев, когда ритуальное масло горело до приготовления нового.

В течение недели зажигается по одной дополнительной свече в день.


 “Гедалья, возьми управление на минутку, мне надо отлучиться, пипи - голос Мири в шлеме прервал его размышления о возвышенном и вернул к простому и земному

“Пять минут полета, а я еще ничего не обмозговал!”

      Медина Исраэль, о которой Геда слышал дома в детстве, ровесница “Мединат Исраэль”*, ожидает его через  10 минут. Его расчет на то, что она клюнет на Антона, себя полностью оправдал. Когда он сказал Учителю, что летит на встречу, тот уважительно крякнул:

- Валла!”*, как тебе удалось? Она же несколько лет, как я слышал, никого не принимает?

- Клюнула на имя Антона, З"Л

- Удачи! ..

- …ведь на "Титанике все были здоровы и богаты! – закончил фразу учителя Геда. 

     Антон Нотна, он же Серебренко, он же АН, последнее - его форумный ник, давно пребывал в сонме предков, или “Кнесет Исраэль”*. Но и сейчас он помогал Геде, да там, где никто не мог ему помочь, даже  Учитель, знающий глубинные тайны физики и Кабалы.  За последние десять лет никто не смог попасть на аудиенцию к МИ, как звали ее на единственном, закрытом для посторонних форуме, где она прикрывалась “живой аватарой” Ди, принцессы Дианы, и вот скоро он, Гедалья Хеврони, девиртуализируется в ее загадочной квартире, в центре Старого Тель-Авива, где отшельница проживает последние 96 лет, и где когда-то жил чуть меньше года Антон.

    По роду службы Гедалье Хеврони приходилось встречаться со многими, очень важными персонами, но иудейское “Куло басар ве дам”*, впитанное с детства, оберегало его от волнения перед смертными. Волновался он только в Йом-Кипур, представая на суд перед Тем, кто Справедлив и Милосерден, Благословен Он.

  Сейчас, заглядывая в себя, он обнаружил волнение, похожее на то, испытанное им в детстве на соревнованиях в Олимпийском тире в Герцлии, когда его бабушка Ира, приехавшая в гости из Сибири, сидела на трибуне, и рука тряслась, как у старого алкоголика, от провокации судьи.Выстрел был провальным, но он собрался и все 6 оставшихся попал более десятки, выиграв чемпионат с рекордом 99,9.

Антон и мама никогда не мешали ему, а вот с Ихочкой, (так выговаривал тогда младший брат), разволновался.

      “Гедалья! Я готова!” - это Мири. “Ах как вовремя, девочка моя!” Он расслабил мышцы, и посмотрел на время. Две минуты? Бог ты мой, вот оно - знаменитое Великовское пространство-время*. И миг и вечность за две минуты.

     Но дело требует спокойствия исполнителя. Итак, МИ!

Он имел доступ на тот форум. Вот все ее посты за двадцать лет участия, начиная с первого, нафаршированного ругательствами по поводу регистрации - “шит-на-шите”.

Телефаксов (в быту телексов) не много. В основном письменные и устные. Красивый иврит и английский, только вот в иврите много латинских слов.

Валла (араб) - в иврите – Ух ты!

Кнесет Исраэль - в Талмуде так называют весь Народ Израиля, от Синайского откровения и до прихода Машиаха. Это духовное  единство всех еврейских душ.

Куло басар ве дам  - всего то мясо и кровь. Прах земной.

Йом-Кипур – Судный День. У евреев, в этот день душа проходит суд, и получает приговор на следующий год. Строгий пост в этот день.


Эта болезнь в Иудее, где к Святому языку с детства, с начальной школы Талмуд Тора, прививается подобающее уважение, давно излечена, но живущие в Израиле или пользуются английским, или этой смесью латинского и иврита, где надо ломать язык о длиннющие слова.

        Антон рассказывал Геде, что   когда он познакомился с МИ, она специально для него искала латинские слова, перемешивая с  простейшим ивритом, и только так они могли общаться, оле хадаш* и доктор филологии.

     Чем больше он узнавал о ней, тем сильнее было ощущение сходства, глубинной тождественности между историей жизни Медины Исраэль и Мединат Исраэль*.

   Рожденная от переживших Катастрофу, детство в страшной отраве, в социалистическом вранье, внесенном в эту Святую Землю задолго до ее рождения, и проникающем во все, что росло потом. Как если бы посадили дерево “авокадо”, но оно мутировало от яда, проникшего в каждую его клеточку из почвы, и в жирных и мясистых плодах не стало косточек. Очень вкусные плоды, весь плод - сплошная мякоть, но вот незадача - новых деревьев не будет. Так и полный отрыв от традиции и истоков, резкий поворот в сторону социалистических    ценностей, отрицание семьи, и, как следствие богатая, но убогая старость в гордом одиночестве, без ручек внуков, обнимающих шею.

   Гедалья вдруг подумал, а почему Иудею в Израиле называют дочерним государством? С Шестидневной Войны, время зачатия, эта мать-наркоманка  хотела сделать аборт.

   Моше Даян, заявивший о сердце плода, Храмовой горе: “На черта нам этот Ватикан!” и отдавший мозг, хранящий память о предках, Пещеру Праотцев в Хевроне под мечеть, он до сих пор почитаем в Израиле!

    Перес, мешавший раскопкам  профессора Бенциона Тавгера синагоги Авраам Авийну, и посвятивший всю свою жизнь уничтожению  Иудеи - гордость Израиля! И это отцы-основатели, дедушки  материнского государства?

      Учителю он отвечал всегда, как бы ни был занят. Вот и сейчас,  как нельзя кстати, он появился на экране, и, сказал всего одну фразу:

- Помни о том, что эта женщина - частичка еврейского народа, частичка тебя! Плохих людей не бывает - плохими бывают идеи, лишающие детей счастья! Из детей, не знавших родительской любви и Шаббата, получаются взрослые!      

    Гедалья давно заметил, что Море-а-дерех* появляется на экране только для того, чтобы уберечь его от дурных мыслей. Это не значит, что он читает мысли, они просто думают в унисон, и Учитель сейчас с ним, а значит - “Прорвемся!”. Последнее он сказал по-русски вслух, приподняв стекло шлема и улыбнувшись старику, владеющему, как все дети Швейцарии, четырьмя языками, это кроме иврита и идиш, но  не знающему русского, но все, абсолютно все - понимающему.

оле хадаш – новый репатриант. Досл. – новый лист.   

Море-а-дерех – Учитель Пути.

Шаббат – духовное понятие субботы, обозначающее не только время.

 Антон и Мама часто говорили это слово, оно было их семейным девизом, талисманом. Перед ним обычно было “Чтобы это была наша самая большая проблема!”, а после него - иудейское “Бе-израт-А-Шем” .

   Ни дети, ни внуки Гедальи не говорили по-русски.  Да и младший брат уже только понимал немного. Но “Прорвемся!” - знали все. Каждый раз, начиная новое, обычно безнадежное,  дело, он собирался в кулак и повторял его, как заклинание, до тех пор, пока перед глазами не появлялась улыбка Мамы, светлая, ободряющая, придающая такую силу и уверенность в себе, что никакие трудности, предстоящие на пути, не могли устоять против его веселого напора, никакой страх не мог его остановить.

    Впервые это состояние веселого пренебрежения опасностью пришло в 2003-м году, в Беер-Шеве.

    Девочка пригласила его на день рождения, и Геда мог не поехать. Несколько абсолютно отмороженных, великовозрастных кавказцев из ее района по телефону угрожали ему.

        Гедалья поехал. Кавказцы ворвались в дом, и в суматохе налетели на него, от неожиданной наглости попав слегка по лицу. Через пять минут подоспел Антон, выволок самого бойкого из них на улицу, но бить не стал, они заранее все обговорили, и Геда согласился подраться Один-на-Один с зачинщиком, но тот только умел говорить и прикрываться толпой.

  Мама при всем этом присутствовала, и Геда больше всего боялся за нее. Но все закончилось, без поединка.

    Собственно говоря, с того вечера началась взрослая жизнь, поединок с собой, с собственным страхом и с животным в себе, со своим “ёцер-а-ра”*, как называет Учитель это тысячеголовое чудовище, живущее в душе каждого,.

    “Гам зу ле това! - И это к лучшему!”  - дал он Антоново оправдание Пересу, Даяну, Медине Исраэль и Мединат Исраэль, всем вместе, одной фразой, унаследованной от учителя Рабби Акивы* - рабби Нахума-Гам-зу-ле-това.

Восемь минут полета, драгоценное время летит в “крыле”, крыло - в пространстве,  а он  ничего пока не придумал. С чего начать?

Да собственно говоря уже начал, а там “Прорвемся!”.

Главное - улыбнутся ей так, как Маме.

   “Мири! Я сам!” - сказал он и посмотрел на экран.

Что-то было не так! Карие, огромные глаза секретарши стали еще в два раза больше!

Гедалья! Ата беседер?“* - с такой тревогой сказала она, что он быстро глянул по сторонам, не падает ли “крыло”.

ду-крав - дуэль.

ёцер-а-ра - злое начало в человеке.

Рабби Акива – величайший из знатоков Торы, казненный римлянами.

Ата беседер? – ты в порядке?

оранжевая революция

Рега

 Носители еврейского языка, носа и иудейского образа жизни, традиции - давно совершили алию, в моральном и физическом смысле этого слова* в Иудею,(Самария – административная часть государства Иудея) где “Пру-у-рву”* в свое удовольствие. Антон как-то воскликнул:  “Прорва” - это же от “Пру-у-рву”! как будто открыл секрет антигравитации. Он вообще был восторженным человеком, и радовался, как ребенок таким маленьким своим открытиям. И находиться рядом с ним , даже в воспоминаниях, ей было больно.

      Медина вышла на свой балкон, где, разросшиеся из капризных саженцев в уверенные толстые лианы растения давно не требовали ухода, но раз в месяц приходил ирландец-садовод и делал самое необходимое. Желтой рукой, сохранившей былую чувствительность, она погладила ствол эвкалипта - опору “перголы”, отшлифованной её шершавой ладонью за многие годы ежедневной ласки в одном и том же месте. Садовник, зная слабость престарелой хозяйки, следил за тем, чтобы доступ к этому месту всегда сохранялся. Перголу построил Антон, перед своим уходом, рассчитываясь за долги Медине. Надо отдать должное его рукам - нагрузка на конструкцию, собранную из распиленных надвое веток эвкалипта, за полвека возросла в несколько раз, но она по-прежнему держалась.

     Вернувшись в кресло она набрала в  Google имя и фамилию гостя.

“Гедалья Хеврони, отец 6.дед 38. (богатый дедушка, однако, в его то 58)  Род. - 1990. Алия -1992.* 2003 - четвертое место в Европе по стрельбе. 2004 - чемпион Израиля среди юниоров. 2008 - чемпион Олимпиады в Пекине. 2010 - 2015 служба в армии. Элитные части.” Пробел в датах до 2028 года - основания дочернего государства Иудея на всей территории Иудеи и Самарии, каждый может понимать, как хочет. Но Медина, имевшая представления об Израиле не из газет и Интернета, поняла, что не в компьютерные игрушки играл этот “стрелок”, к тому же имеющий Гарвардский докторат по философии и теологии и Ариэльский университет - по Сетям. Живет в Кирьят-Арба, Хеврон*. Вот и объяснение странной, нерусской фамилии, а самое главное, хоть какая-то зацепка для объяснения связи с Антоном. Медина, объездившая весь мир, была в этом городе лишь однажды, когда бесшабашно поехала с Антоном за его детьми, приезжавшими два раза в месяц все время, пока он жил в Тель-Авиве. Следующая ссылка в поисковике “Докторат  по теме “Иудейская философия”.  “Кам ле оргеха ошкем ле орго”*



Алия – это слово имеет значение «восхождение».

Пру-у-рву – стих Торы «Плодитесь и размножайтесь»

Кирьят-Арба, Хеврон – Место захоронения Сары, место купленное у хеттийца Авраамом. Одно из трех мест, описанных в Торе, как приобретенные праотцами евреев.

ЕША – (аббревиатура)  Еуда, Шомрон, Аза –Иудея, Самария, Газа.

Кам ле оргеха ошкем ле орго”* - поднявшегося убить тебя – обязан убить.




   “Прекрасная тема для снайпера!” - улыбнулась сама себе. Бегло пробежала глазами по выкладкам, не найдя ничего интересного. Майсес* о том, почему в обоих случаях используется глагол “лаарог”*, и не применяется “лирцоах”*. Один парадокс понравился  - “Чтобы полнее соблюдать заповедь “Аль тирцах*” и не убивать, иудейский воин должен учиться очень метко стрелять”

“Мельчает Гарвард!” - подумала она - “Но волшебство названия университета остается. Стоп! А где же ешива*?

Не может посланник по особым поручениям Сан’едрина довольствоваться каким-то Гарвардом! Должна быть одна из элитных ешив!”

    Быстро перейдя на ивритский Google, набрала список выпускников ешив за те 10 лет, когда утренний (для нее полдень был утром)  гость был в соответствующем возрасте. Результатов нет. Видимо, закончил под своей прежней фамилией. “Дурацкая  система, позволяющая раз в семь лет менять имя и фамилию, таким образом, заметая за собой следы” - злобно подумала она, но тут же улыбнулась, вспомнив, что и отец и мать в конце сороковых сделали то же самое. Йонатан вернулся к своему первому имени Антон, а вот фамилию сменил на Нотна*.

Быстро перейдя в английский, она набрала в окошечке фамилию, но сведений не было совсем. Можно было конечно черкнуть адвокату,  уж он то, все что угодно из шаблиции получит. Но его плоские   шуточки - слишком большое наказание за информацию.  Она вернула на экран запись беседы с Гедальей.

“Буду, бе израт-а-Шем*” - в Иудее это постое правило приличия, не говорящее ни о чем, как плевок израильтянина  через плечо после встречи с черной кошкой,  не говорит об образовании человека.  Как она скучает по таким открытым лицам, по этому почтению - без подобострастия; деловитости - без железа в голосе; дистанции - без отчуждения. Под шлемом конечно же не разглядишь, религиозный или нет, но на всякий случай, она достала одноразовую посуду и заказала в супер срочную доставку по “минитурбо” кошерного обеда из хуммуса*, курицы и хлеба (“Песах  закончился вроде бы?) мгновенно услышав стук в приемном ящичке на кухне. Это новшество, доступное избранным тель-авивцам ни разу не использованное ею, за время, прошедшее с установки (оплатили установку за счет Кнессета, или университета, она даже не знала, сказали “хинам”* а она согласилась “ше и’е!”*) неожиданно пригодилось.

Медина развернула бумагу и разложив все по тарелкам направилась в кабинет. Гости у нее бывали очень редко. Выходить на улицу из квартиры, даже имея собственный лифт, одна не решалась. Лифт выходил на тихую улочку, и подстеречь ее мог какой ни будь наркоман, или давно не работающий иностранный рабочий из  Судана или  Гвинеи, которыми шаблиция не интересуется. А высылка на родину - негуманна.

*Майсес – идиш рассказы из жизни хасидов.

*лаарог -  убить в соответствии с Законом.

*Лирцоах – убить незаконно «Аль тирцах»  - заповедь «Не убей незаконно!»

*ешива – религиозное учебное заведения.

*ивр она дала

*бе израт-а-Шем – с Б-жьей помощью,

*хуммус – популярная на Бл.Востоке  намазка из бобовых.

*Хинам – даром  ше и’е! – пусть будет.


  Если надо было куда-то ехать (она по-старинке говорила “линсоа”* вместо “лауф”*) то вызывала “крыло”, поднявшись на площадку на крыше  лифтом.

    Одевалась она дома просто, в широкие штаны и свободную футболку, а когда предстоял серьезный разговор по телексу, включала программу, которая позволяла говорить в любом виде - все равно тебя оденет в “Версачи”, сделает соответствующий макияж и разгладит морщины на шее. Только несколько человек за последние 10 лет видели на экране ее настоящее лицо, а не “приукрашенную действительность”, или мультфильм, как она сама называла это изображение.

Встречать гостей ей не приходилось несколько лет, хотя многие стумим* напрашивались. Самое страшное, что приносит возраст – потерю собеседников. Когда шесть лет назад умерла подруга из Канады, воспитавшая несколько президентов, образованная, умеющая слушать, внимать, поддерживать беседу на достаточном для Медины уровне, в жизни появилась тишина. Общение только с книгами. Это маленькое приключение обещало раскрасить ее отдых, даже лучше, чем вулканы.

Гость из дочерней Иудеи! Для Медины, отождествлявшей себя с Израилем, родственные отношения с Иудеей представлялись  такими  же, как у нее и матери, только перевернутыми. Иудеи считали Медину своей, еврейкой, заблудившейся в Ашуре*, а она относилась к ним с беспричинной ненавистью. Беспричинной? Тридцать восемь  внуков этого Гедальи - недостаточная причина для ненависти  одинокой женщины?!

    Когда три раза в год показывали алию ле Ирушалаим*

она включала комп на прием, и увеличивала счастливые лица иудеев, пытаясь найти скрытую за улыбками ненависть. Её трудно провести. Но ни разу она не нашла ничего подобного. Только иногда, среди туристов, которые резко отличались цветом одежды.

   Медина отчетливо помнила день начала передвижения мечети “Кипат-а-села”* в Рабат-Амон. В мире стоял большой шум, а она смотрела только мировые новости.

Тогда она впервые зашла на официальный  новостной сайт “Голос Иудеи”, и наблюдала за людьми.

   Ожидались беспорядки, но все прошло на удивление мирно. Мусульманское движение италлитов, выросшее из последователей муфтия Италии начала века,

имело в своих рядах такое количество богатых мусульман, что никто не хотел с ними связываться. Ваххабиты, потерявшие всякое влияние после изобретения членом Сан’едрина Ицхаком бен Маймоном дешевых электрических батарей для автомобилей (его проект получил деньги вместо израильского дебильного  проекта полета на Венеру), могли только пугать.

* “линсоа”* вместо “лауф” -  ехать вместо лететь

*стумим – слнг. Закупоренные, тупые

*заблудившейся в Ашуре – Ассирии игра слов, погрязшие в роскоши.

алию ле Ирушалаим – подъем в Иерусалим.

Кипат-а-села - Кипа на камне.  Мечеть, стоящая на месте Иерусалимского Храма,

где на месте его  Святая Святых находится камень, связанный со всей историей евреев от Адама до Начала НЭ.

    Идея, впервые озвученная на Первом Иерусалимском саммите 2003 года, о спасении арабов Иудеи и Самарии, по простому принципу “Кто нам мешает - тот нам поможет”, в тот день получила  самое веское подтверждение своей правильности.

Медина, сочувствовавшая арабам, и в разгар первой интифады прошлого века, помогавшая им, по мере сил, вынуждена была признать - блестящая идея. На рубеже тысячелетия исламисты, промывая мозги целому поколению, добились того, что несколько миллионов арабов превратились в “зомби”. “Чужими руками уголь из огня вынимать” - было целью этой бесчеловечной акции, сделавшей  поколение арабов  “живым оружием” против Израиля.

    Италлиты и христиане-евангелисты, коих только в Китае в начале века насчитывалось пятьдесят миллионов, а с ними американец Джозеф Фара, голландец Людвиг Ван Дер Ховен и многие другие первыми взялись исправлять . Но только после образования Иудеи, когда к власти пришел Сан’едрин, состоящий из семидесяти мудрецов Торы,  к тому же обладающих обширнейшими знаниями в различных науках, дело сдвинулось с мертвой точки.

Верующие  евреи договорились с верующими мусульманами, христианами, а с буддистами никогда и не было разногласий. Договорились  быстрее, чем  верующие в социализм израильтяне.

     Медина подумала о том, что никогда не могла найти общий язык с религиозными евреями, и сейчас ждет гостя, уверенная на 99% в его принадлежности к иудеям.

О чем они будут с ним говорить? Каждое его “Барух-а-Шем” и “Беэзрат-а-Шем”* откликнется болью в спине, как скрип пружины в старом кресле, и будет мешать.

                                                   

оранжевая революция

Рега

Дедушка Медины, бывший раввин Иерусалима, в те годы давно отошел от дел, жил в пригороде - Неве-Цедеке, а все его дети отошли от религии предков, и, уже к началу нынешнего века от восьми его детей  не осталось ни одного потомка.

       Ей пятьдесят  лет  приходилось ездить два раза в год на “Рош-а-шана”*  и “Седер” с отцом к тете Хане, и тратить вечер в противнейшем, малообразованном обществе ее детей и внуков, терпеть эту повинность. И ведь именно Антон первый предложил "Не хочешь – не езжай!" Так просто.

        Тогда, при первой встрече, слушая этого русского, она пыталась вспомнить, в какой момент в её стране все стало поворачиваться от СССР к Западу. Образование, воспитание, музыка и, конечно же - литература. Хотя Чехов и Достоевский остались с ней на всю жизнь, все же в университете она уже учила норвежский язык, читала Джойса и Кафку, Сартра и Камю. Альбер занял место рядом с Антоном.

Первое, что  она спросила Йонатана, как его настоящее имя. Ясно, что Йонатаны в СССР давно вымерли.

- Антон?! А не Павлович случайно?

- Нет,  не Чехов! А ты читала Чехова? - удивленно спросил Йонатан-Антон, как будто бы он в Офакиме, среди рабочих-йеменцев. В его удивлении она почувствовала, пренебрежение, знакомое с детства - как от высшего русского еврея, к низшему - польскому, местечковому, ничего, кроме ТаНаХа* не читавшему, темному и невежественному рядом с “Титанами второй  алии”.

        Антон вызвался подвезти ее до дома и всю дорогу молчали. Он петлял, а она не хотела показать кратчайшую дорогу. После дерганого вождения отца ей нравилось, как он мастерски ведет машину, не смотря на количество выпитого рома. Ни разу резко не затормозил, ни разу не проскочил на красный. Было ощущение,  что машина повинуется ему, как его ловкое тело, взбиравшееся по решетке. Худое, даже слишком на ее вкус, это было тело йога, жилистое, с вздутыми венами на темно-коричневых от загара   руках. Руки были очень необычными. Как если бы пианисту пришлось долго класть кирпичи.

    Газеты в то время кричали о русских, понаехавших за колбасой, машинами, о мафионерах и проститутках. Машина его действительно была новая, но маленькая, купленная со скидкой - в этих умелых руках она как-то хорошо смотрелась. Медина подумала “Магиа ло”*

Антон не походил на мафиози, несмотря на лицо со сломанным носом и шрамами. Она как-то хотела починить его нос, но он отказался от таких денег, сказал, что купит бутылку водки, напьется с “бичами” из Украины, группами собирающимися в парке, и они ему бесплатно вправят его на место.

Рош-а-шана – голова года. Новый год, празднуемый осенью.   

ТаНаХ – Тора, Навиим, Ктувим. Библия Пророки Писания.

Вторая алия – 1904-1914 гг около 40 тыс. евреев, сионистов, строивших страну.

Магиа ло - ему причитается.



 Высокий, под метр восемьдесят, с голубыми гойскими*  глазами, с сеткой морщин в уголках глаз, с выцветшими от работы на солнце бровями и ресницами. Пшеничные усы, свисающие над  по-детски пухлыми губами, так не подходящими к этому мужественному лицу, напоминали шляхтича с польских гравюр, а легкие, шелковистые волосы, развевающиеся от ветерка с моря, имели цвет поля на последней  картине Ван Гога “Поле с воронами”. Когда она видела Антона в последний раз с рыжей бородкой – он был копией Ван Гога, и помещан на этом художнике. Медина любила гогена.

      Они чинно, за ручку попрощались, хотя у нее было сильное желание предложить ему подняться “на чашку кофе”. Но в его глазах, появился тот же страх, так хорошо известный ей по отцу и восточным мужчинам - страх перед  змеёй.      Она поднялась наверх бегом, отметив про себя, что  и она еще вполне может быть довольна своим телом. Курение не оставляло следов в ее легких. Быстро переодевшись в, широкие брюки, она поставила чайник, и, по дороге в свое кресло, остановилась в прихожей, огромной, заставленной до потолка стеллажами с книгами. На полке стоял портрет Чехова в шикарной,  сделанной одним умельцем в Южном Тель-Авиве, рамке. “Антон”!?.

      В ее квартире все вещи имели свое, найденное в течении долгих перестановок, место. Полки, столики и столы были уставлены привезенными со всего мира, и купленными в Южном городе на “блошином рынке” безделушками.

Это был тщательно подобранный маленький рассказ в лицах, на границе  “стайла” с “кичем”.  Маленькие сценки, составленные из лягушат и микки-маусов, изящные статуэтки из дерева, индийские, бирманские, камбоджийские, и рядом - голубые срезы опалов на специальных подставках, и книги, книги, книги.  Медина не любила ходить в библиотеку. Особенно, когда для поиска книг установили компьютеры, и в картотеки уже не вносили новые книги.

     Два три раза в месяц она выходила в “Стемацки”* недалеко от дома, и просматривала полки, покупая необходимое, и, в угоду справедливости, а также для спортивного азарта меняя местами ценники на книгах в свою пользу. Не жадность руководила ею - с детства на книги денег не жалела даже мать. Из  поездок за границу она тоже везла книги, книги, книги. Её просто бесили беспредельные цены, устанавливаемые этими монополистами, и эту подтасовку она считала своей борьбой, а не воровством.

   Иврит был родным языком, и, кроме него Медина в совершенстве знала норвежский и английский. На французском читала свободно, и немного говорила. Всегда мечтала говорить и читать по-русски, даже проучилась год на курсах, но это оказалось  труднее, чем норвежский.

       Она взяла фотографию Чехова и поставила на огромный столик возле кресла, который назвать журнальным не позволяют его размеры. Скорее это большой стол, но на низких ножках, с огромным, вращающимся креслом возле него, таким же низким, старинным, каких сегодня уже не выпускают.

*Гой – не еврей.

Стемацки – сеть магазинов в Израиле.



Недавно Медина обшарила весь южный город, полный всевозможных мебельных мастерских, в поисках пружинящих резинок для замены. В конце концов, когда она стала уже подумывать о том, чтобы купить новое, в Ашдоде, южной окраине Большого Тель-Авива один филиппинец согласился сменить резинки, оставив старые крючки. Конечно, он воспользовался привязанностью “полянии”* к креслу,  и взял цену - как будто сделал два новых. Но новые были ей неудобны, а на этом она просиживала по 8-10 часов в день, и спина никогда не болела.

  Все в этой  комнате, с большими дверями на балкон, закрываемыми только в сильные жару и холод, когда включался кондиционер, да и то, не полностью, было направленно своей лучшей стороной к креслу. Даже цветы, за стеклянными дверями  - её гордость, радость и мучение. Растения тогда еще имели строптивый нрав, и несмотря на огромные затраты труда и денег росли медленно, но сейчас, в руках садовника-ирландца, балкон стал оранжереей. 

   С балкона, за отвратительно серыми бетонными зданиями, в конце шдерот Бен-Гурион, можно было видеть кусочек моря.  Когда в войну 91-го иракцы бомбили Тель-Авив, Медина молила Хуси, (так она любовно называла Саддама Хусейна), попасть в эту ненавистную серость, построенную в конце шестидесятых, и снести “Скадом”, раз и навсегда очистив вид на море. Но в середине 20-х годов этого века за ними, на намытом острове отстроили еще и две этих башни, оставив только узкую щелочку от ее старого, единственного  друга  - “Ям-а-тихон”*


Впервые она услышала о русских евреях в середине шестидесятых. В последних классах произошел этот резкий поворот Израиля в сторону США и Запада. Фестиваль в Вудстоке, наркотики, антивоенные демонстрации, движения в защиту животных - это привезли в самом начале,  еще до “Макдональдса”.

    В августе 1966 года в Рамат-Ган приехал Московский цирк. Общество защиты животных предложило продвинутым студентам, длинноволосым мальчикам, и очкастым девочкам, курящим не только сигареты, устроить протест, у здания цирка. Ехать в Рамат-Ган, в пригород, не хотелось, но это было ново, необычно в стране, где большая  думала не о животных, а о том, как свести концы с концами и накормить детей, и это было так не по-восточному, что Медина согласилась. Евреи из арабских стран, еще жившие в жестяных “срифах” и палатках были где-то там, в Нетании и Негеве. Медина увидела их впервые только в армии, попав в такую деревню выходцев из Марокко, Рош-А-Айн,  учительницей.

       У цирка они встретили необычную демонстрацию. Взрослые люди, похожие на отца и мать, раздавали листовки и призывали байкотировать цирк совсем по другому поводу -  в  защиту евреев России. Медина считала СССР самой свободной страной мира. Молодежь из Северного Тель-Авива, хотя и смотрела уже западные фильмы, выросла на “Балладе о солдате”.

      В листовке, которую распространяли эти “правые экстремисты” было написано:

“ Приятного отдыха”. А далее рассказывалось о том, что 14 лет назад, в августе 1952 года Советы уничтожили еврейских писателей, имен которых Медина не знала, за исключением Переца Маркиша. Только смерть тирана предотвратила еще один Холокост, подготовленный Сталиным. Медине  вспомнился тот “Седер”  у  тети Ханны. Дядя, неприятный водитель грузовика таки  прав!  Далее в листовке были вообще неприемлемые для нее вещи: СССР вооружает арабов, и не дает нашим еврейским братьям выехать на свою Родину в Израиль. В конце был стих из Торы “Отпусти народ Мой”, общество “МАОЗ” и адрес в Тель-Авиве на улице Мельчет, в двух шагах от ее дома.

Женщина, давшая ей листовку, типичная “бабушка” (это слово Медина произносила по-русски с ивритским ударением на втором слоге) в цветастом платке, с твердой уверенностью в детских глазах за очками, излучала тепло и несгибаемость одновременно. Ее иврит, с тяжелым русским акцентом, называемым в их студенческом кругу “Акцент ‘Абимы”, по названию знаменитого театра, был настолько красивым и правильным, что Медина невольно заслушалась. Но их прервал наряд полиции, загрузивший этих немолодых демонстрантов в машину.

Медина мечтала попасть в полицию - героиней защиты животных. Но, видимо, защита евреев СССР  считалась более преступной деятельностью в Израиле. Не повезло. Только спустя 70 лет она узнает - с кем тогда встретилась. Имя той бабушки в цветастом платке, Голды Елин, носит аэропорт в столице Иудеи Иерусалиме и история борьбы МАОЗа за евреев СССР изучается сегодня в школах этой дочерней Израилю страны.

    Долго еще она порывалась сходить на улицу Мельчет, но все как-то не получалось. Диплом, диссертация, а потом - главное дело ее жизни, перевод древнего норвежского эпоса на иврит (кто его сейчас читает?!), отвлекли ее от этой идеи. За этот перевод Медина получила государственную премию Израиля, и это была минимальная награда за титанический двадцатилетний труд. Впрочем, абсолютно бесполезный. “Когда главным героем эпоса является норвежский язык, перевод на иврит - пустая трата времени” - честно призналась она как-то себе, но, начав эту работу, она уже не могла остановиться.

       Родители, для которых перевод с норвежского ни чем не отличался от исследования Юпитера, старались создать ей все условия.

    Мать преподавала иврит на разных курсах, крутилась, как белка в колесе, получая за все свои старания только ненавистные взгляды дочери, когда пыталась зайти в ее комнату. Злобу она объясняла для себя космическими нагрузками дочери. Её, с неизменной сигаретой во рту, с прищуром из-за очков, уткнувшуюся в книгу на коленях, такую умную, и такую далекую, она оберегала от всех жизненных забот. Муж, увлекшийся нумизматикой, был еще дальше. Одиночество в семье, заставляло мать работать допоздна. На работе ее ценили, уважали, и там она жила полной, насыщенной жизнью. Она обожала иврит, и придумала много всяких остроумных правил запоминания исключений, которыми пользуются до сих пор.

      Рак груди, обнаруженный слишком поздно, не напугал мать.  По сравнению с раком отчуждения, разъедавшим её  семью - это была сущая безделица. Она отказалась от химиотерапии, и отошла тихо, не жалуясь и не обвиняя никого. Наоборот, была рада, что дочь и муж  так ненавидели ее. Может впервые мать сможет принести им  облегчение?!

        Об  Антоне Серебренко  Медина ничего не слышала уже  полвека, и вот сегодня утром ей напомнили ту встречу.

    После смерти матери Медина долго не могла придти в себя, и русский должен был помочь это сделать. Разведен, двое детей, одинокий. Они встретились вторично, и этот роман продолжался, с перерывами четыре года - единственная связь в ее долгой жизни, затянувшаяся более чем на пару месяцев. За это время Антон сильно изменился, превратившись из малообразованного трудяги с плохим ивритом  в интеллектуала, способного свободно говорить о Кафке и Фрейде, Камю и Джойсе. Но, трудяга из него  исчез бесследно, и жизнь он закончил бездельником,  скромным сторожем в школе в Иудее, где его кормили и терпели его чудачества и пьянство. О смерти Антона Нотна она узнала только двадцать  лет  назад, от его старшего сына, прилетавшего к ней по компьютерным делам из Иудеи. Больше она никому не доверяла, а Дан Серебренко с детства знал толк в компьюьерах. 

       Медина поднялась с кресла с легкостью, неожиданной для её патриаршего возраста. О секрете ее вечной молодости судачили все  “желтые сайты” Сети.

    Малазиец, десятки лет приносивший  еду из “Интернет-супера” рассказывал, что его часто просили на улице показать содержимое заказа. Фирмы, производящие всевозможные геронтологические чудеса, давно отказались от попыток использовать ее имя в своей рекламе - об этом заботился бывший верховный судья БАГАЦа*, при одном имени которого, самые известные адвокаты отказывались от суда в её пользу, выплачивая разорительные компенсации за моральный ущерб. Этот старый  представитель “сексуального меньшинства” в Кнессете, ставшего за пятьдесят лет большинством в Израиле, (не считая иностранных рабочих)  и имеющего свою многочисленную фракцию, имел такие знакомства, что надеяться рекламодателям в суде можно было только на Создателя, а, так как почти все верующие евреи (иудеи) давно поднялись на горы  Иудеи, то здесь, в  долине у моря, Медина была надежно ограждена. Собственно никакого суда, в английском понятии этого слова, с прением сторон, с независимым и непристрастным судьей в Израиле никогда не было. Конституции, обещанной социалистом Бен-Гурионом , не появилось и спустя сто лет со дня обещания, а даже если бы и появилась – без толку. Вся судебная система прогнила.

Дикая смесь законов Англии и Османской империи, действовавшая в течении такого длительного времени, сделала свое дело - превратила население Израиля в дикую смесь, серую, почти однородную на вид массу людей, называвших себя “израильтяне”, о предках которых можно было лишь догадываться по внешним признакам, курчавым волосам, раскосым глазам, или по арабскому акценту в английском, на котором эта масса общалась. В суды эти израильтяне не обращались, жили под прессом шаблиции - монстра, выросшего из еврейского отдела ШАБАК* и полиции, впрочем, прекрасно обходясь фразой, оставшейся от иврита “Зе ма еш!”*

БАГАЦ – (аббрев) Высший Суд Справедливости Израиля.

ШаБаК - (аббрев) Главная Служба безопасности Израиля

Зе ма ешь - это то что, есть.

оранжевая революция

РЕГА

                                          Рега!*

(все  события вымышлены, любое сходство – считать случайным. Имена праведников – подлинные.)                                                                                

                                                                          Я хотел бы, чтобы если даже

                                                                              пошатнутся небеса и земля

                                                                                распадется на мелкие  куски

                                                                               человек стоял на своем и никто

                                                                               не мог бы сдвинуть его с места.”

                                                                        

                                                                          “Человеку гораздо лучше погружаться

                                                                               в себя самого и изучать, что

                                                                               происходит в нем самом, чем

                                                                             подниматься на небеса и стараться

                                                                               понять, что происходит там.”

                                                                                 Раби Менахем Мендель из Коцка.

                                       1.Алеф.

Медина включила компьютер, только выпив утренний чай и выкурив сигарету. Улыбнувшись, подумала: “Курить восемьдесят лет - полезно!”. Теле сообщения она открывала выборочно, посмотрев, откуда они поступали. Сейчас, когда до сотого Дня независимости Израиля оставалось два  дня, она уже не могла никому ничего обещать. Все расписано по минутам, самые важные в стране люди почтили вниманием ровесницу страны.

Среди сообщений бросилось в глаза утреннее,  из МИД. Лет двадцать не выезжая за границу, она уже давно не получала от этого учреждения никаких писем.  И вдруг видеосообщение?! Открыла файл и чиновник, большеголовый в очках, обратился к ней по-английски. Посланник по особым поручениям главы Сан’едрина* государства Иудея, Гедалья Хеврони…. далее следовали заслуги этого порученца, с таким странным для Израиля, но  обычным для Иудеи именем, желает встретиться, а в конце адрес в Сети и заверения в ожидании связи в любое, удобное для Медины, время.    Сегодня она собиралась начать трехдневный отдых перед тяжелым днем юбилея – столетия еёи государства Израиль. Диск, составленный по ее запросу в Сети, ждал просмотра, но что-то ей мешало стереть это сообщение из МИД. Какое особое поручение Сан’едрина имеет к ней этот иудей? Из Иудеи к ней не обращались со времени образования этого дочернего  Израилю государства, живущего по Закону Торы, называемого между старыми израильтянами презрительно “Мединат досит”*. Рука с указательным пальцем на экране продвинулась к кнопке “Кешер”*, нажала на неё, повинуясь пальцам Медины, и, уже не самовольно превратилась не в песочные часы, а в чисто израильский жест “Рега”, "подождите".


*Рега! (ивр) -  секунду. Имеет в Израиле аналог в виде жеста.

*далее иврит – наклонным шрифтом. Ивритская буква  «эй» аналог англ h - «’» 

*Сан’дрин -   орган управления у  иудеев, состоящий из 70 мудрецов Торы

Медина досит» (ивр) - религиозная страна (Пренебрежительно).

*Кешер(ивр) -  узел, связь, соединение. 



       Медина не любила долго ждать ответа, и для себя решила на этот раз досчитать до десяти, что было в два раза меньше обычного, и со спокойной душой  включить диск на просмотр, погрузившись в созерцание вулканов и потоков лавы в трехмерном фильме, под звуки классической музыки и резать по гипсу   - любимое занятие для отдыха. При счете три на экране появился самолетный шлем с затемненным стеклом, которое тут же открылось. Лицо пилота, широкое, с большим лбом над карими глазами, улыбалось  седыми усами. Два веера морщинок в уголках глаз никак не соответствовали высочайшей ответственности, заявленной в сообщении. Никакой складки между бровями, теплый, ласковый, располагающий к общению  взгляд.

“Мы не знакомы, но может тебе что-то говорит имя Антона Серебренко?” - проговорил на шикарном иврите, без русского  акцента,  но при этом не исказив фамилию на ивритский манер, выговорив все  “е”, как когда-то её  обладатель.

“Воспитанный! Никакого намека на память, и возраст, ничего лишнего, и сразу в самую суть” - подумала она и тут же решила, что согласится на встречу.

- Через 15 минут -  у меня. Не звони, входной компьютер запомнил сетчатку твоего глаза. Только шлем открой.

Мужчина, слава Б-гу, не без чувства юмора.  Антон Сэрэбрэнко! Когда они встретились Медине, (тогда еще все её звали Мадина, ведь в иврите гласные не пишут, но сейчас вся страна знает, что имя дано в честь   образования Мединат Исрааэль*)  было под пятьдесят. Что значит для страны такой возраст? Младенчество! Но для одинокой женщины - это прощание с иллюзиями. И вот у неё появляется какая-то надежда, которую Камю, ее близкий друг (знакомый только по книгам, как и большинство ее близких бессмертных друзей),  в знаменитом эссе  назвал болезнью, последней вышедшей из ящика Пандоры, а другой француз, Ромен Гари,  окрестил “Ужасно живучей тварью”.  Тогда, пятьдесят четыре года назад, Медина первая протянула  руку  этому русскому, когда они сидели в большой  комнате ее квартиры, в центре Тель-Авива, в этой комнате,  в двух шагах от моря, в считавшемся тогда хорошим,  районе. Сейчас, еще через полвека, район стал кошмарным, но Медина не выходила совсем. Суданцы, эритрейцы, заполнили улицы когда-то чистые и ухоженные. 

     Бывший студент, парень из интеллигентной, впрочем, как и ее, бывшей рабочей семьи,  писавший неплохие рассказы и,  вдруг,   занявшийся бизнесом, стал названивать, рассказывать о своей новой жизни, о жене и дочке, и “оле ми руссия”* с таким странным  именем Йонатан*.

*Мединат Исраэль – официальное название Государства Израиль.

*Оле ми русия – поднявшийся из России.

*Йонатан – сродни Богдану, «данный Б-гом) редкое в Израиле имя.




     Бизнес, после появления в нем Йонатана, стал быстро разрастаться. Зеев*, так звали студента, больше был похож на шакала, но занялся волчьими делами, и  говорил о своем рабочем больше, чем о жене и дочери. Медина попросила познакомить.


Обед, организованный Зеевом в маленьком по-тель-авивски уютном дворике под огромной пальмой, проходил “в теплой и непринужденной атмосфере”, несмотря на разношерстность компании.

      Его жена, молчаливая, “провинциальная гусыня” - для себя сразу определила Медина,  училась в университете на её курсе "английской литературы", и была одной из множества студенток, называвшихся “невестами”. Они получали высшее образование только с одной целью - выгодно выйти замуж. В приличных семьях польских и немецких  евреев Тель-Авива начала девяностых годов прошлого века было  принято, чтобы у девушки имелось хоть какое-то образование. Вот и получали они “какое-то”. Легче всего это можно было  сделать на филологическом факультете. И потом пол дня, “не во вред для семьи", учительствовать в школе, пока муж, обычно работник только зарождавшегося тогда “Хай-Тек”, с утра до ночи пропадает на работе.

     “Гусыня” в разговоре не участвовала, а только затравленно выглядывала из под больших мохнатых ресниц, и, после очередной глупейшей  фразы, получив уничтожающе жесткий взгляд от своей бывшей профессорши, сославшись на недомогание, пошла домой. Но тут же вернулась - оказывается Зеев, известный “аустронавт”* захлопнул дверь, оставив ключ в квартире на втором этаже. Йонатан встал, и быстро, как шимпанзе, по решетке первого этажа забрался на балкон.

    Хозяева с ужасом наблюдали, а Медина даже не повернулась, так была уверена в этом русском.  Весь его вид внушал такую уверенность, очень контрастно, в сравнении с несуразным Зеевом, чем она тайно восхищалась. Такие экземпляры, владевшие еще своим телом, в Израиле встречались только среди восточных евреев и арабов, и она тянулась к ним, но сойтись с ними не могла - они  просто боялись феминистки, испытывая к ней такое же почтение, какое бывает к свернувшейся калачиком змее.  И этот русский сначала ее побаивался, но вернувшись за стол, безошибочно прочитав в ее глазах восхищение, и уже охмелев немного от выпитого рома (еще одна новость - пьёт не водку, а ром) вдруг, на своем ломаном иврите, довольно успешно восполняя  жестами  недостаток слов, как  араб, стал рассказывать о своем друге, йоге, не вернувшемся из медитации, по собственному желанию.  

    

Воспитанная на великой русской культуре, она с детства мечтала познакомиться с русским. Не с евреем, а именно с гоем*, как ее любимые Достоевский и Чехов, последнего она по-домашнему называла Антон. Ненависть к своим родителям, к своему народу, ко всему еврейскому , к себе, наконец – у нее была в душе с самого детства, когда только научилась читать.

*Зеев – волк, а так же  мужское имя

*Аустронавт – сленговое обозначение «витающий в облаках"




         Поселенцы, второй алии, нищие социалисты, бежавшие из России в 1905 году, из них вышли,  "отцы основатели Израиля", привезли с собой не только социалистические идеи, но и русскую культуру. Они с огромным пренебрежением относились к польским и немецким евреям, приезжавшим позже, вынуждаемым войной и Холокостом. С самого раннего детства Медина ненавидела и всё польское. Отец, спасшийся от нацистов, был презираем ее матерью, гордившейся своим русским происхождением. Непонятно вообще, как они умудрились завести детей, как, впрочем, непонятно и создание “мединат Исраэль”, на которое дали согласие и США и СССР, враждовавшие  между собой.

     Отношения отца с матерью нельзя было назвать равнодушием. Уместна аналогия с холодной войной. Тряпка, мот отец, презираемый Мединой  и “железная леди”, экономная и расчетливая  мать, которую дочь ненавидела лютой, не ослабшей и через много лет после её смерти, ненавистью. Пьесы Ханоха Левина*, бывшего соседа по району, из жизни польских евреев, вызывающие ужас у тех, кому посчастливилось родиться в нормальных семьях, она называла  “сильно приукрашенной действительностью”, а анекдоты про “имма-поляния”* чистой, совершенно не смешной правдой.

     Отец избежал Войны за независимость благодаря связям сестер матери, приближенных к руководству социалистической и коммунистической партий. Он имел работу токаря - роскошь по тем временам. Единственный бой, который он видел - обстрел корабля “Альталена”* в море, напротив улицы Фришман в Тель-Авиве, в двух кварталах  от этого  дома, 22 июня 1948 года,  да и то, в качестве простого зеваки.  Советская Россия была почитаема в семье. Советские фильмы, книги, на всем этом росла свои первые годы Медина.

      Когда ей было пять лет, на “Лайла седере”* у тети Ханы, сестры отца, она услышала странный разговор. Речь шла  о смерти Сталина и улучшении отношений с Россией. Кто-то из дядьёв, неприятный водитель грузовика из провинции, громко кричал, что Сталин готовил уничтожение евреев России, на что мать отвечала, что все это пропаганда, и что мы уже не евреи, а израильтяне, и даже вот этот обычай, собираться в Песах* и читать “Агаду”* - простой пережиток, дань прошлому, без которой вполне можно обойтись, и нечего потакать темным религиозным фанатикам. Тетя Хана спокойно заметила, что это нормально, когда дети, родившиеся в семье бывшего раввина Иерусалима, идут против религии, вечный антагонизм детей и отцов, одновременно козырнув знанием русской словесности и уколов сестру в самое больное место - в память об отце.

*Ханох Левин – израильский драматург.

*Имма поляния – мама, польская еврейка

*«Альталена»- название корабля с оружием для армии Израиля, расстрелянного

по приказу Бен-Гуриона Ицхаком Рабиным.

*Лайла седер – ночь 14 нисана, ночь исхода Песах- пасха. Имеет свой исконный *седер(порядок проведения) с чтением рассказа о Исходе -  Агады

оранжевая революция

Обрезание Ван Гога

    11.

Когда-то мы выразили соотношение свободы с материальным миром в строчке песни

                            Свобода – она такая… голодная!

Тео кормил брата и давал ему кров. Ему было трудно жить с ним в одной квартире – он писал об этом сестре.

Вин чувствовал это и уехал без разговора с братом, по-английски.

Вырвался в очередной раз из клетки, о которой писал в письме, цитированном выше:

Птица в клетке отлично понимает весной, что происходит нечто такое, для чего она нужна; она отлично чувствует, что надо что-то делать, но не может этого сделать и не представляет себе, что же именно надо делать. Сначала ей ничего не удается вспомнить, затем у нее рождаются какие-то смутные представления, она говорит себе: «Другие вьют гнезда, зачинают птенцов и высиживают яйца», и вот уже она бьется головой о прутья клетки. Но клетка не поддается, а птица сходит с ума от боли...

Теперь он точно знает, для чего упало яблоко с дерева.     

Я начинаю чувствовать, что я стал совсем другим, чем был в день приезда сюда: меня больше не мучат сомнения, я без колебаний берусь за работу и моя уверенность в себе все больше возрастает. Но какая здесь природа!..

У меня еще никогда не было такой замечательной возможности работать. Природа здесь необыкновенно красива! Везде, надо всем дивно синий небосвод и солнце, которое струит сияние светлого зеленовато-желтого цвета; это мягко и красиво, как сочетание небесно-голубого и желтого на картинах Вермеера Дельфтского. Я не могу написать так же красиво, но меня это захватывает настолько, что я даю себе волю, не думая ни о каких правилах

О каких правилах здесь идет речь? Перспективка хромает? Такие мазки не кладут? Таким слоем краски не пишут?

Кто сказал? Винсент открыл в Арле удивительную вещь:

если ты чувствуешь пейзаж и достаточно техничен, для того чтобы изобразить картину быстро, не задумываясь о композиции и цвете, но, держа всё это  «в уме», то человек, рассматривающий такую картину будет чувствовать то же, что художник в момент творения.

Мы от себя добавим.

Что может быть интересней, чем ощущение, запечатленное в картине, скульптуре!

Ведь родить новые мысли, интересные людям, очень сложно.

А если вы сможете сделать картину своего ощущения от этого мига, то она будет уникальна даже для вас.

Именно поэтому Вин пытался преодолеть стену между «чувствуешь» и «можешь изобразить» и именно поэтому невозможно отойти от его завораживающих картин арльского догогеновского периода.

Просто уловить это чувство – сложнейшая задача. Попробуйте уловить ощущение от красивого заката на море. Уверяю Вас, достаточно проехавшей сзади машины – оно исчезнет.

В этом состоянии ощущения цветущего сада Вин забывал о еде и окружающем мире, забывал иногда и о кисти, судорожно нанося пальцем точнейшие мазки.

Никакой внешней красивости парижских художников, наносивших короткие мазки после показной задумчивости, в такой работе не было. Система Ван Гога в живописи сродни системе Станиславского в театре. Изучить роль, войти в образ, полюбить его, слиться с ним, зажить его жизнью, ходить его походкой, перенять его жесты, чтобы зритель поверил, что не актер перед ним, а живой принц Гамлет.

Вин изучал Природу, любил ее безмерно, подмечал мелкие детали и тона освещения, подолгу гуляя в окрестностях, пока не находил достойный вид. Изучив его до тонкостей, садился против белого холста и настраивался на работу, как остается актер в гримерке перед выходом на сцену.

Краски выдавлены на палитру в строгом соответствии с намеченным, в определенном месте. Светильник Осветителя включен и направлен на сцену. Страшно смотреть на белый холст и на то действие, что раскрывается перед тобой во всем своем великолепии, и которое ты сейчас хочешь остановить вот на этом белом холсте для себя, для брата и, что там скрывать, для потомков.

«Те, кто скажет тебе, что я пишу быстро – делают поспешные выводы!»

Вин сравнивает себя со старым львом, забивающим газель одним точным рассчитанным движением, в отличие от молодых.

Но этот опыт еще предстоит совершенствовать, а времени нет, тело не выдержит долгой нагрузки, а, скорее всего, не выдержит душа, изнывающая от ощущения, что на обучение уходит так много денег – невосполнимая утрата.

Он получает одну и ту же сумму в сто пятьдесят франков, и потому часто голодает, истратив деньги на краски и холсты, но и тут оправдывается, что охота на голодный желудок идет легче, чувство цвета – острее, а значит к цели ближе.

Цель предприятия Теовин – продажа картин – то отодвигается в бесконечность, то приближается, когда кто-то из импрессионистов умудряется продать свои работы.

Бернар с гогеном живут в Бретани на деньги, которые молодой художник получает от родителей. Тео, желая помочь гогену, делает ему имя, и даже данным ему правом покупает несколько работ, (отзывы его хозяев о картинах мы уже приводили, самое лестное - мазня) рискуя собственным местом.

    Весной Вин снимает дом и, опьянев от этой роскоши, предлагает сделать Южную Мастерскую, в которой художники будут творить искусство будущего и которую можно будет передать молодым по наследству.

Тео в мечтах Вина станет поддерживать их и пытаться продавать картины, а гоген, как признанный гений, будет директором и руководителем.

    Идея спасения "бедных старых кляч – нищих художников" настолько завлекла Вина, что он несколько огромных писем посвящает исключительно ей, пытаясь обосновать брату (а скорее себе) все ее преимущества. Опять спасение, как спасение шахтера в Боринаже, и проститутки Син в Гааге. Вин весь в этом.

Мы не располагаем письмами Тео, но не трудно догадаться, что его одобрение связанно не столько с перспективами предприятия Теовин, от присоединения гогена и Бернара, сколько любовью к брату и аргументом «чем бы дитя не тешилось».

Винсент пытается рассуждать прагматично, что довольно смешно слышится из уст такого далекого от материальных вещей человека.

В перерывах между длительными, изматывающими душу и тело сеансами живописи, он писал письма Тео, читал книги и пытался как-то устроиться, предвидя свое долгое пребывание в этом отшельничестве от людей, впрочем,  в обществе Матери-Природы, с которой беседовал, как с умнейшей натурщицей, которую любил, изучал и знал каждую травинку на ее теле, каждый камешек, каждый изгиб маслины, каждый цветок.

Кстати, о женщинах Ван Гога мы ничего не сказали до сих пор.

    Те две истории Вина с женщинами, что дошли до нас, если их очистить от шелухи слухов и сплетен, сводятся к одному предложению - ни одна женщина не могла вынести натиска любви этого сильного крепыша, его страстной натуры, его запредельной любви. Третья, её звали Син, была проституткой, и Вин прожил с ней полтора года, в очередной попытке спасти человека. Она просто не знала, что такое неплотская любовь, и воспринимала тепло Винсента, как странное чудачество богатенького дяденьки. При этом Вин хотел жениться на ней (на минуточку, отпрыск древнего дворянского рода) и всерьез обсуждал этот вопрос с Тео, описывая скромный быт художника, в маленькой комнатке с люлькой. Картина «Скорбь» - плод той связи.

Мы долго рассматривали два изображения: фотографию Кее, кузины Вина, отвергшей его любовь, скорее всего из-за бедности Вина, и рисунок углем Син, держащей на руках свою одиннадцатилетнюю дочь.

Обе женщины настолько отталкивающей внешности, что любовь к ним вызывает мысли о некрофилии. Но Кее, скрытая проститутка, желающая продать себя подороже, и потому страшнее откровенной Син, к которой бросился Вин из Амстердама в Гаагу, как бросаются из жаркой парной в остужающий снег.

Спасти, вытащить из бездны, как того шахтера в Боринаже, вернуть из борделя в дом, где двое детей и мать – привычное дело для летящего в пропасть Винсента.

«Дать хлеба голодным – кормить свою душу» - это наблюдение Ницше Вин взял за жизненный принцип. Но деньги ему давал Тео, и когда спонсор потребовал прекратить эту благотворительность ввиду ее бесперспективности, Вин вынужденно согласился. Нам кажется, что Тео не столько потребовал, сколько поставил перед братом высокие цели, коим Син и ее семейство никак не могли способствовать.

   Только однажды, одна вдова влюбилась в Вина, но он уже занимался живописью очень серьезно, и отвлекаться на других женщин от "Северной Природы" не собирался. Женщина пыталась отравиться, но выжила. Вин навестил ее в больнице и расстался с ней, не пожелав продолжения.

В Париже, имея в друзьях Тулуз- Лотрека, Вин отбросил свою целомудренность, но кроме владелицы кафе «Тамбурин», Агостины, мы ни о ком из парижских женщин точно не знаем. Дружить с Лотреком и не пить Винсент не мог.

Пристрастился к абсенту, но вовремя сбежал от легких женщин в Арль, к той, которая ждала его там, "Южная Природа" прикрытая от художника сильным ветром-мистралем, сносившим мольберт, ведь совершенные женщины требуют сильных самоотверженных мужчин, способных покорить своим мужеством.

И Природа покорилась его мужеству. Уверенность в правильном пути – это чувство сделало Винсента сильнейшим среди сильных.

Не знаю, пел ли московский бард Михаил Щербаков о Ван Гоге, но   песней «После холодности…» он сказал о Тео и Вине больше, чем все книги, написанные о братьях. Мы приведем здесь текст, но лучше слушать http://ololo.fm/search/%D0%9C%D0%B8%D1%85%D0%B0%D0%B8%D0%BB+%D0%A9%D0%B5%D1%80%D0%B1%D0%B0%D0%BA%D0%BE%D0%B2/%22%D0%BF%D0%BE%D1%81%D0%BB%D0%B5+%D0%A5%D0%BE%D0%BB%D0%BE%D0%B4%D0%BD%D0%BE%D1%81%D1%82%D0%B8+%D0%91%D0%B5%D0%B7%D0%B1%D1%80%D0%B5%D0%B6%D0%BD%D0%BE%D0%B9%22

После холодности безбрежной,

безнадежной, из года в год,

после медленной этой казни,

затяжной, как болезнь, как песнь,

ты, Бог весть для какой причуды,

глаз и рук своих ад и мед

вдруг распахиваешь навстречу

мне, забывшему, кто я есмь.

И молчу я, дыша едва.

Сердце вспыхивает и гаснет.

Слух не внемлет. Ни рук, ни глаз нет.

Гортань мертва.

Так, быть может, иной пернатый

с юных дней в стенах четырех,

позабыв назначенье крыльев,

долгий срок живет взаперти,

и, когда он уже не птица,

кто-нибудь - невзначай, врасплох -

открывает ему просторы:

что, мол, делать с тобой! Лети.

Но ведь это - янтарь, слюда,

безделушка ручной работы.

Уж какие ему полеты!

Беда, беда...

А представь-ка себе, что узник,

не найдя на окне замка,

от внезапности ошалеет

и шагнет, ошалев, в окно -

потому что, увидев небо

без малейшего огонька,

возомнит, что оно - в алмазах.

А такое не всем дано.

Только гений он или бахвал -

мягче камни внизу не станут.

Обманулся или обманут -

равно пропал.

Берегись выпускать на волю

сумасброда, слепца, певца.

Берегись, он весьма опасен,

ибо с бездной путает высь.

Если ж выпустишь, то немедля

сожаленье сотри с лица,

задави в себе состраданье

и тогда уж - не берегись.

Можешь с легкой душой смотреть,

как он, падая, улыбнется:

что, мол, делать с тобой! Придется

и впрямь лететь...

оранжевая революция

Ушел Владимир Буковский.

Эх! Мне бы в Кембридж, на похороны....
Ушел БУКОВСКИЙ, не Чарльз.
Всей этой путинской вохре -
Радость. А мне вот - печаль.
Совесть - в бессовестном времени.
Рупор, когда все молчат.
Как же прискорбно, безвременно
Ушел БУКОВСКИЙ... Не Чарльз.
ИН.28. 10. 19
Этому Человеку я обязан здравым умом, а , может и жизнью. Я сидел в дурдоме в 1977 году, когда, благодаря Крокодилычу, как звали его его друзья( увы, не был в их числе, хотя мою петицию за освобождение Хагая Амира, брата Игаля, он подписал безбазарно) режим устроил послабления. На вязки клали только ночью, санитары, но их можно было пиздить, кто мог. Днем - только по письменному предписанию врача, тоже ещё той сучки, Лады Владимировны. Буковский спас много людей... Очень много. Россия в его лице потеряла свой шанс быстро стать свободной. Для Англии, как и Израиля - 76 лет, это средний возраст. Скорблю... Он ещё многое мог сделать. Кстати, я очень уважаю Чарльза Буковски, тоже хулигана. Помните это
Поменяли хулигана на Луиса Карвалана,
Где ж найти такую блдь,
Чтоб на Брежнева сменять.
Оба Буковских были хулиганами в своих странах. И оба - очень большими писателями. Чарльз - просто более известен.
оранжевая революция

Не знаю...

Выборы... Опять 6 млрд . шекелей (почти млрд$) в корзину, пусть и избирательную, из наших карманов выбрасывает один человек, за 20 лет своего существования в израильской политике не положивший в казну и сотой части этих денег. Я опять хотел написать, но лучше Александра Непомнящего - я не умею. И подумал - а пусть каждый занимается тем, что он лучше всего умеет: Натанияу строит экономику и признание Израиля в мире, Александр пишет статьи, а я стану лепить. Вспомню только одну маленькую деталь, связанную с моим опусом "Мы - израильтяне", с которым связана и эта фигурка. Когда я её написал в 2009 году, меня знающие люди тыкнули в комментах носом в ошибку, которую мне пришлось в посте исправлять . Мы были не в десятке развитых стран, в конце третьего десятка. За десять лет Нетанияу тоже исправил это - мы в десятке. А теперь - моё. Долго работал над двумя фигурками, они в воске, не раз ломались. Но однажды оказались в ремонте вместе, и я понял - это одна скульптура "Суть израильтян" . И мне не надо беспокоиться - люди, вытащившие страну с конца третьего десятка - в первый - проголосуют правильно ещё раз, проголосуют за "Ликуд" Я, в отличие от наших социалистов, верю в израильтян. Всё. Да.. Основа - красная карта Израиля , выполненная из красной сердцевины эвкалипта.
оранжевая революция

Cтишочки

За уши к счастью не тянут... Страданью причин не бывает.
От ветра деревья не вянут! От жажды корни пускают!
Страданье не ведомо дубу. закрыл от снарядов раны.
Лишь корни сильны и грубы, и ствол не грызут бараны.
А слабое дерево чахнет лишь оттого, что слабо,
от ласки солнца обмякнет, от влажности - станет дряблым.
А ветер и дождь помогут стать крепким и сильным быстро.
Корни за камнем злобы в землю вгрызутся истово!
Кто ищет дороги лёгкой, пусть ищет её пустынной,
Длинная - станет короткой, иначе, короткая - длинной!
Чем меньше людей прошло там, тем больше сокровищ зарыто.
Где больше молчания-золота, душа будет более сЫта.
02.1999 Б-А-А
оранжевая революция

Рута Ванагайте

Преамбула.

Ребятки! Я вам доверяю, часто даже больше, чем себе. Я так часто "косячу" в этом "грустном мире, устроенном людьми"(Б.Ш.О.) так часто сужу о нём , этом мире с лучшей стороны, что лучше меня остановить вовремя. "Человека , прагматично смотрящего на мир , часто называют циником"(Б.Шоу). Может я просто боюсь показаться циником? А вы все, ребятки, прагматики. А мой "Я" - идеалист , и мной это осознаётся потихоньку. Поэтому я обращаюсь к вам с просьбой - поправьте, если моя идея кажется вам нон-прагматичной с точки зрения этого мира. Не говорите - невозможной! Т.к. я обожаю осуществлять НЕВОЗМОЖНОЕ.
И мне кажется, что пришло время осуществления невозможного. Нетанияу в Израиле, Трамп в США, Зеленский в Украине - разве такое возможно? Ан есть!.

История вопроса, или вопрос истории.

Collapse )

оранжевая революция

Выборы в Израиле....

Первые выборы за много лет, когда мне не грозит тошнота от голосования за Ликуд, потому что я за Нетанияу. Это дал Моше Фейглин, за которого проголосую без тошноты. Я голосовал за Ликуд много лет только из-за того, что в нём Биби и Моше. Но сейчас появилась нормальная альтернатива для тех, кому  тошно от рож, наполняющих предвыборные залы Ликуда. Кто может за ЭТО голосовать - ма тов? Но если не может - есть Фейглин. И легализация - это не за наркоманов, а против того, что убивают синтетикой "Найсгаями" наших детей. Единственное противоядие в этой войне, убивающей наших детей этим говном (пойдите по тегу говно) - легализация, к которой пришли 14 штатов в США. Фейглин - классический либерал. А классический либерализм фон Мизеса построил послевоенную Германию, Японию, Южную Корею, и Сингапур.